В сердце Паскаля происходила странная трагедия. Он сразу же покорно принял свою судьбу, никогда не роптал, не восставал против неё, твёрдо решив, что он ни в коем случае не уподобится своему отцу или хотя бы дяде Блезу; но ему тяжела была жестокая несправедливость судьбы и сознание того, что молодость его не будет ни свободной, ни счастливой из-за бремени, упавшего на его плечи: необходимости кормить мать, сестру и самого себя. Он и не помышлял протестовать против этой тяжёлой обязанности, но ежеминутно чувствовал её гнёт. Ко всему в жизни примешивалась теперь горечь обиды на свою печальную участь. Ел ли он, — приходила мысль, что надо набираться сил: каторжнику, каким он вскоре станет, нужно быть крепким. Зубрил ли он уроки, — его подстёгивало сознание, что учиться необходимо, это в его интересах, и мог ли он полюбить математику или латынь, раз он занимался ими только с корыстными целями? Что бы он ни делал, — всё он рассматривал в свете того же противного утилитаризма. Да и домашние не давали ему возможности помечтать. Мать при каждом свидании только и говорила, что о его обязанностях: «Ну как, хорошо ты учишься? Тебе ведь это необходимо, ты понимаешь. Ты уже решил, какую профессию избрать? Учиться, конечно, очень приятно, но образование должно к чему-то привести… Хочешь быть инженером? Нет? Не хочешь? А ведь это очень мило, и доходно… И к тому же, инженеры пользуются уважением… Ты в черчении слабоват, вот беда! А не можешь ты приналечь? Я, знаешь, недурно рисовала в монастыре… Тебе должно же было передаться хоть немножко… Уверяю тебя, очень хорошо быть инженером… Разумеется, и в морском флоте неплохо… Но ты же не можешь оставить нас одних — свою сестру и меня, да и потом, когда ты ещё дослужишься до адмирала!»

Жанна тоже не отличалась скромностью: она даже требовала от брата приданого, как будто Паскаль мог уже сейчас откладывать деньги с этой целью и за пять лет, когда сестра достигнет его теперешнего возраста, накопить достаточно для того, чтобы она купила себе мужа… Если Паскаль получал плохие отметки, она считала, что брат отнимает у неё часть приданого, и приходила в ярость. Как только он сдал экзамен на бакалавра первой степени, её претензии выросли — она увеличила сумму приданого и заявила, что выйдет замуж только за военного.

В то лето господин де Сентвиль скончался от припадка уремии; обветшалый замок, по которому в часы агонии его хозяина уже расхаживали кредиторы, был продан и перешёл в руки доктора Моро, поспешившего спровадить из Сентвиля Полетту с детьми и водворить там своих чахоточных пациентов, ибо санаторий, построенный на горе, был уже переполнен, больные заражали деревню своими плевками, а в Бюлозе люди мёрли как мухи от туберкулёза лёгких.

И больше уже не было летних каникул, не было рая в конце учебного года, таинственной горы, где росло столько малины, не было перед глазами необыкновенной панорамы, рождавшей у Паскаля мечты о будущей его судьбе, не было треуголок Наполеона, лежавших между ледниками и солнцем; был только Париж, тусклый, злосчастный город, и маленькая квартирка из двух комнат, передней и кухни, в конце Мэнского проспекта; мать и Жанна спали в одной комнате, а для Паскаля ставили раскладную кровать в гостиной, которая служила также и столовой и где ели (преимущественно консервы) около пианино, задрапированного штофом с цветочками, — это показывало, что обедневшие владельцы пианино не потеряли чувства собственного достоинства и ещё могут считаться людьми из порядочного общества. Словом, кое-как устроились благодаря оставшемуся после дедушки грошовому наследству, которое, однако, быстро пустили по ветру.

XXIV

Затем отдал богу душу епископ Трапезундский, скончавшись холодной дождливой осенью, и из признательности к покойному Паскаль присутствовал на бесконечных панихидах и прочих церковных службах. Вокруг семейства Меркадье родня постепенно таяла, так же, как и деньги, достававшиеся от них; на эти незначительные наследства, которые приходилось к тому же делить с кузенами, дядюшками и прочей роднёй (кстати сказать, из-за наследства дядюшки Сентвиля произошла ссора с Блезом д’Амберьо), семейство Меркадье всё же перебивалось, жило серенькой жизнью, поддерживая в себе бодрость надеждами на будущую карьеру Паскаля.

От епископа д’Амберьо досталось совсем немного, да ещё потеряли протекцию в «Христианской школе», и монахи-наставники вежливо объявили, что при переводе в старший класс они считают желательным, чтобы ученик Паскаль Меркадье возвратился жить в свою семью и пользовался бы только стипендией приходящих учеников; несмотря на то что в квартире на Мэнском проспекте негде было повернуться, Паскаль втайне обрадовался, так как в эту пору он впервые производил любовные опыты. Под различными предлогами он удирал из дому, чему способствовали слепота его матери и дурные отношения с сестрой, находившей мало приятного в его обществе. Школьные занятия от таких вылазок пострадали, но зато он приобрёл познания в науке наслаждения. У него было нечто вроде связи с женой коммерсанта, торговавшего автомобилями на проспекте Великой армии, и несколько мимолётных увлечений, причём партнёршами Паскаля иногда бывали некоторые приятельницы его матери, достаточно ещё молодые для семнадцатилетнего юноши. Так как у него совершенно не было денег, ему приходилось возлагать на женщин оплату их совместных расходов, и они платили охотно ради такого миловидного мальчика. Он вступил на этот путь совершенно незаметно для себя. Никто ему не говорил, как подобное поведение называется. К тому же в этом возрасте он был просто неотразим, и женщинам вовсе не хотелось читать ему наставления: они предпочитали целовать его.

И уж, конечно, не Полетта могла бы привить сыну должные воззрения на такие дела. Прежде всего Паскаль всё ещё был в глазах Полетты маленьким мальчиком, но если бы даже в её мозгу возник на мгновение подобный вопрос, она наверняка решила бы, что раз женщинам приятно бывать с её сыном, так пусть они и оплачивают связанные с этим издержки. Для неё нравственным принципом было то, чтобы Паскаль ей ничего не стоил. Дальше этого она не заглядывала, считала, что деньги всегда можно и надо брать. Вопреки этой философии куртизанок бедняжка, однако, не очень-то преуспела в жизни, но не потому, что отличалась большой щепетильностью или избытком благородства. Она с ужасом видела, что улетучиваются последние гроши. У неё была небольшая сумма денег, спрятанная в бельевом шкафу между рубашками, и она ежедневно брала оттуда понемножку. Она старалась не думать о том, что будет, когда её кубышка опустеет. Зачем думать? Всегда может случиться чудо. В общем, Полетта придерживалась политики страуса. Она старалась отсрочить катастрофу — продавала то бронзовую фигуру, доставшуюся ей от матери, то шкаф… Спустив ту или иную вещь, она чувствовала себя богатой и не стеснялась потратиться на какую-нибудь свою прихоть. Деньги недолго у неё держались. Раза два-три Паскаль пробовал образумить её. Она поднимала крик, возмущалась. Мальчишка вздумал учить мать. Да если она ничего и не понимала в денежных делах, то это лишь к её чести. Объяснения всегда кончались одинаково: Полетта запиралась в своей комнате и вытягивалась на постели, закрыв лицо носовым платком, смоченным туалетной водой, за которую она платила втридорога в английском аптекарском магазине на улице Мира, — о том, чтоб обойтись без этой воды, и речи быть не могло: пусть лучше есть будет нечего.

И пришёл наконец день, когда эта угроза уже не была пустыми словами. Как-то Паскаль вернулся из школы и застал мать в слезах: оказывается, она рассчитывала на Денизу, а Дениза уехала куда-то путешествовать, в доме нет ни гроша, буквально ни гроша, в ящике совершенно пусто. Даже не на что купить селёдки. Паскаль, который понемножку надувал мать, чтобы приобрести себе костюм, уже третий день носил свою обновку, и теперь ему было страшно стыдно, но в то же время он понял, что тут полумерами не обойдёшься. Несмотря на причитания Полетты и разыгрываемую ею трагедию оскорблённой матери, он тотчас же, за несколько месяцев до экзаменов на бакалавра второй степени, решил прекратить дорогостоящее и бесцельное обучение, потому что попасть в Политехнический институт или в Центральную инженерную школу, куда он сейчас якобы готовился, было делом весьма проблематичным, да ещё для этого нужно было трубить по меньшей мере год. С дипломом бакалавра по математике не заработаешь на кусок хлеба, и нельзя же надеяться, что до самых экзаменов будешь питаться манной небесной. Выбора не оставалось, ведь надо было всем троим есть каждый день и платить за квартиру; приходящую прислугу, слава богу, рассчитали, хотя госпожа Меркадье взывала к небу, проклинала новые времена, свою семью и жулика Меркадье и заявляла, что она лучше умрёт, чем будет сама стелить себе постель. После чего, поставив условием, чтобы ни слова не было сказано об этой последней степени падения, она принялась играть в хозяйство и рассказала всем, что она уволила прислугу, потому что нынешние прислуги, вы же понимаете, что… Не знаешь, кого допускаешь в свой дом, у всех парижских кухарок есть дружки, сущие сутенёры. Это, конечно, ещё не причина, но ведь просто можно заплесневеть от безделья, теперь везде принято самим обслуживать себя; кажется, в Америке это в большой моде, даже миллиардеры сами подметают пол у себя в спальне. И вот Полетта, вся в стиле Трианон ²⁷, купила на первые же деньги, заработанные сыном, очаровательные переднички с нагрудником и принесла себя в жертву новомодному увлечению, очень, однако, напоминавшему восемнадцатый век, решившись на этот подвиг, потому что теперь уже нет больше замков, нет имений, нет слуг, достойных доверия, а есть Республика и надо жить по-современному.