А всё-таки, что бы он ни говорил, мысль о внуке уже сверлила его мозг. Пьер и ночью думал о нём. Не мог спать, словно от грыжи. Ну, вот предположим даже, что он увидит малыша где-нибудь на прогулке. Неужели это взволнует старика деда. Нелепость!

Он заговорил об этом с Дорой.

— Мадам Тавернье, что вы думаете о детях?

Дора никак не ожидала такого вопроса; под слоем краски на её щеках вспыхнул старческий тёмный румянец. Зачем он это спросил? Именно это.

— Не знаю, — ответила она. — Никогда об этом не думала. Вы меня врасплох застали. У меня могли бы быть дети, но я не захотела. Почему не захотела? Почему? Куда там, думаю, при моём-то ремесле! Дети? Ну как бы это сказать?.. Дети… Ну хотя бы даже один ребёнок… Если полюбить отца… по-настоящему полюбить… Что ж… Если б я полюбила… Но ведь я тогда не знала, что можно так полюбить… потому и ребёнка не было, мосье Пьер! Я очень хотела бы, да не решилась. Не знала. Я тогда никого не любила. Никого. Ну и не захотела иметь ребёнка, раз его отца не могу любить. Ребёнок… А теперь уж слишком поздно… Всё в жизни приходит слишком поздно…

Пьер заметил, что она плачет. Вот так штука! Ах, чёрт, вот уж не думал вызвать слёзы.

Теперь он с некоторым интересом думал о своём собственном отношении к детям. Если человек чем-нибудь отличается от других, он этим обстоятельством бывает скорее доволен. Но ведь в конце концов человеческая машина устроена у всех по одному образцу, и то, что обжигает одного, — обожжёт и другого. Ну, вот эти разговоры о детях… Откровенно говоря, когда смотришь на малышей, на человеческих детёнышей, то, так же, как котята или маленькие щеночки, они вызывают у тебя чувство умиления, и, вероятно, оно немножко походит на эту всеобщую любовь к детям. Странно всё-таки, что все живые существа, точно сговорившись, испытывают это чувство, а я не разделяю его. Значит, есть во мне что-то неладное? У людей более молодых основа существования иная, и когда я был помоложе, то из всех страстей наилучшими считал самые сильные… Но в моём-то возрасте!.. Многие люди, для которых в детях не было ничего привлекательного, когда стареют, вдруг начинают с ума сходить по детям. Это одна из форм эгоизма. Меркадье знал, что он эгоист. Но вовсе не считал себя из-за этого чудовищем. Другие прячут свой эгоизм под маской привязанностей, даже самоотверженности. А на самом деле тут просто страх одиночества. У стариков уже нет возможности скрывать свой страх, и все прощают им влечение к солнцу детства и юности, ибо каждый знает, что и ему когда-нибудь придётся испытать эти чувства.

«Неужели же я был чудовищем?» — думал Меркадье.

XIX

— Жанно! — звала мальчугана Мария.

Опять он побежал к фонтану за водой, — ведь ему надо смочить песок, иначе не слепишь из него пирожков. И, конечно, песок на проспекте Булонского леса надо как следует смочить, а не то пирожки выйдут кривобокие, беда только в том, что Жанно обязательно вымочит и запачкает костюмчик. Мария чувствует себя очень неловко, поминутно поправляет чёрную шляпу «канотье», словно шляпа всё время съезжает у неё с головы, то и дело без всякой надобности обдёргивает на себе болеро. А ведь эта молодая особа в чёрном платье не привлекает ничьих взглядов. Да она и не стремится привлекать, а без этого кто обратит внимание на курносенькую девицу с круглыми глазами, с полуоткрытым ртом. Сразу видно, что она прислуга.

Однако Мария готова побожиться, что вон тот старый господин шёл за ней и её питомцем от самого дома. Может, и не от самого дома, но почти что… Вслед за ними свернул на Тильзитскую улицу, по которой они всегда ходят, направляясь на проспект Булонского леса, рядом с ними ждал, когда можно будет перейти через проспект Великой армии, а теперь вот всё вертится вокруг них. Мария трогает серебряный крестик, висящий у неё на груди, а сама исподтишка наблюдает за старым господином и поглядывает на его поношенный сюртук и довольно жалкий цилиндр. Господин тоже смотрит на неё, смотрит и на мальчугана. Как всё-таки не стыдно старому! В Италии никогда этого не увидишь. Там уж если мужчина увяжется, значит, хочет взять замуж. Мария вспомнила, что один её родственник, торговый человек, женился вторым браком в шестьдесят пять лет, — но ведь ему надо было поставить кого-нибудь в свою лавку. Сидя на конце скамьи в соседстве с весьма серьёзными людьми, в частности с англичанкой бонной, Мария оправляет юбки, делая вид, что она не замечает манёвров старика.

А Жанно всё хлопочет. Вытряхнул из формочек три каравая и теперь прокладывает дорожки, которые ведут от одного каравая к другому; укладывает в ряд маленькие камешки — с одной стороны и с другой, отмечая края дорожки. От первого песчаного сооружения к третьему никак не пройдёшь, минуя второй. Первый каравай — это дом, второй — кондитерская, а третий, немножко кособокий, — это монастырь. И вот, когда идёшь в монастырь, делаешь остановку в кондитерской, ешь там конфеты всех сортов, иначе говоря, камешки разной формы.

Жанно замечает, что дети, проходящие по аллее, с завистью смотрят на него, и можно было бы пригласить их поиграть. Мария не будет сердиться. Но нынче Жанно никого не хочет звать. Он надеется, что придёт Христиана. Маленькая девочка Христиана в прошлом году жила в семейном пансионе. Её родители — греки, прямо не поверишь, а только они правда греки. Потом они уехали из пансиона и сняли квартиру на проспекте Виктора Гюго; после этого Жанно один раз встретил Христиану на проспекте Булонского леса, они поиграли вместе. С тех пор ни разу не виделись, однако Жанно всё надеется, что Христиана придёт. Она совсем не умеет делать из песка пирожки. Ей тоже пять лет, как и ему. Но она такая хорошенькая, черноволосая, кудрявенькая и носит батистовые вышитые платьица. Всегда надо остерегаться, как бы не запачкать эти нарядные платьица. Христиана гораздо лучше Софи; во-первых, красивее, а потом Софи ужасно хвастается, что ей уже семь лет, и чуть-что возьмёт да и посбивает ногой все пирожки.

Постой, что это значит? Мария разговаривает с каким-то старым господином. Чудной такой старик, одет чудно, и на голове чудная шапка, вроде печной трубы. А только он не трубочист, — трубочисты всегда мальчишки и к тому же лица у них чёрные, перепачканные сажей. Неизвестно, кто такой этот старик. Наверное, знакомый Марии, а может, раньше они не были знакомы, но сейчас познакомились, раз он с ней разговаривает. Она подвинулась на скамье и дала ему место. Тогда и остальные потеснились. Забавно смотреть, когда взрослые вот так подталкивают друг друга и, немножко приподнявшись, пересаживаются на другое место, чуть подальше. Жанно потихоньку смеётся.

«С каких это пор Мария, моя няня, знает каких-то незнакомых людей? Наверное, это итальянец. Может, её папа?» Нет, если бы это был её папа, она бы с ним поцеловалась. И Жанно к себе она не подзывает. Ну так, значит, это её возлюбленный. У той няни, которая была перед Марией и которую выгнали, тоже был возлюбленный. Вот так же он приходил на проспект Булонского леса, когда она гуляла тут с Жанно, садился рядом с ней на скамью. Дома про это узнали. Какое у бабушки было тогда злое лицо. И у тёти Жанны тоже. «Мерзкая девка, какой позор, да ещё, чего доброго, подцепит всякие болезни! А ведь она целует нашего Жанно, подумайте только…» Словом, её выгнали.

Жанно ничего не имеет против того, чтобы выгнали и Марию. Но кто его знает, какая ещё будет новая няня. И он решает ничего не говорить дома про возлюбленного Марии. А они всё разговаривают вдвоём на скамье: возлюбленный смотрит на Жанно.

— Жанно!

Гляди-ка, позвала всё-таки. Жанно подходит с ведёрком, с лопаточкой, вид у него довольно лукавый.

— Жанно, поздоровайся с дядей. …Дядя знал вашу семью… давно, когда тебя ещё на свете не было.

Жанно говорит: «Здравствуй, дядя», а сам думает: «Вруша какая!» Потом говорит старому господину:

— Ты знаешь папу, и бабушку, и тётю Жанну? А почему же ты к нам никогда не приходишь?