Мадемуазель взглянула на небо и тяжело вздохнула. Она хорошо уяснила себе, хорошо поняла, какой насмешкой судьбы было её печальное положение. Она — и вдруг стоит тут с узлом! А небо приняло её упрёк на свой счёт: дождь усилился. Нет, надо всё-таки признаться, не о такой жизни она мечтала. Тебе ли, Мари, в твои годы, стоять в такую погоду на пороге второразрядного борделя, держа под мышкой узел с бельём, которое надо отдать в починку… Изволь выполнять поручения этих девок, как будто ты ихняя прислуга… Да что это, право!
Нет, это неслыханно! Сама штопальщица не могла побеспокоиться прийти за бельём… Мадемуазель очень хорошо знала, что подобные рассуждения — глупость, потому что… Но ей нравилось перебирать свои огорчения. Прежней штопальщицы они никогда не увидят; удрала, захватив с собой полдюжины рубашек и любимый капот Люлю — тот, что отделан кружевами. Слёзы и скрежет зубовный! Ну, а дальше что? Чем поможешь? Такова жизнь… Ничего не поделаешь. Полиция в такие дела не вмешивается. Но ведь это кража! Для кого, спрашивается, тюрьмы устроены? Собак, что ли, в них сажать? Но «Ласточки», видите ли, заведение безнравственное и, значит, каждый имеет право грабить и надувать его хозяев… Ишь что выдумали! Поищите тут логики.
И за всё мадемуазель отвечай… Всю работу на меня взвалили. Ищи им теперь другую штопальщицу, неси бельё для починки. Вот ведь как! Да если б хоть спасибо сказали. Куда там, держи карман шире. Хватит с них и того, что схожу в дом номер девять. Для починки не нужна какая-нибудь знаменитая портниха. Разумеется, хорошего от этой женщины нечего ждать: у неё полно ребятишек, живут в какой-то берлоге… Да ладно уж, можно попробовать. А если испортит бельё, ничего ей не заплатим. Её мужа раза два-три приглашали в «Ласточки» для каких-то мелких поделок. Во всяком случае уж она-то не удерёт с тряпками наших девок… она всегда тут, на глазах. А дождь, кажется, стихает.
Зажав узел под мышкой, мадемуазель храбро пускается вплавь. Три саженки, и вот она уже под воротами. Она отряхивается. Не хочется портить своё платье. Ну что за мерзость этот дом номер девять. Много ли подобных трущоб в Париже? Да, в Париже много трущоб. Бедняки — такие грязнули. А если б они захотели, то жили бы лучше. Но им, видно, грязь милее. Где тут живёт мадам Мере? «Мадам» — подумаешь тоже. Какой ей почёт! Привратница даже не вылезла из своей каморки, загромождённой всяким хламом, не отошла от газовой плитки, на которой она что-то жарила. Буркнула: «На заднем дворе, в нижнем этаже…» Посмотрела на помощницу Доры Тавернье, на её узел и подумала: что здесь нужно этой сводне? Выглянув в окошко, крикнула: «Ма-а-дам Мере, к вам пришли». Тотчас под ноги мадемуазель подкатилось двое карапузов: мальчик и девочка, только что тузившие друг друга. Хочется посмотреть, кто пришёл к их маме. Так было скучно сидеть под воротами. Вот и развлечение!
Как перейти через двор? Дождь опять полил как из ведра. Отвратительная вонь из привратницкой гонит прочь мадемуазель. Собравшись с духом, она бежит.
Эмили Мере приняла посетительницу. До чего же запускают себя люди из простонародья. С ума сойти! Вот этой женщине, наверное, тридцати ещё нет, а на что она похожа! Ведь если бы поухаживала за собой немножко, да, разумеется, приоделась бы, так была бы очень недурна… Но как она спорила из-за цены, просто невероятно! Наконец сторговались.
По правде сказать, Эмили Мере испытывала чувства весьма сложные. Прежде всего — унижение. Работать на бордель! Да что ж поделаешь: есть-то надо. Но страшно: что муж скажет? Ну и пусть говорит, что хочет. Глупости какие! Есть-то надо. Найти работу на дому не легко. А разве Эжену удаётся выкручиваться? Разумеется, будь у неё другие заказчицы… А то ведь чьё это бельё! Ужас какой! Ну, ладно. Чужие тряпки не обожгут ей руки, правда? Но какая подлюга эта старуха! Может, ещё хотела, чтобы на неё задаром работали? Ладно, ладно, мы себя в обиду не дадим…
А вот что объяснила привратница Бюзлен, явившаяся после ухода заказчицы. Разумеется, такие дома — позор. Но они нужны. Факт, что они нужны. Подумайте только, сколько мужчин путешествует. А есть ещё одинокие, холостяки. Они же могут погибнуть от прилива крови… Как? Вы не верите в приливы крови? Да что вы! Уж такая ихняя мужская природа. Да, да. Сколько было бы тогда преступлений. Раз полиция терпит такие дома, стало быть, она знает, что делает. Да в конце концов вам, может, и неизвестно, мадам Мере, откуда это бельё? Принесли и всё тут, вы взялись его починить. Здесь подштопаете, тут пуговку пришьёте. А кто, что, откуда? — знать ничего не знаете. Ах, после чинки бельё нужно отнести заказчице на дом? Ничего, не умрёте от этого. Получите, мол, ваше бельё, и до свидания! Всю-то правду я вам не советую выкладывать мужу. Он ведь у вас не такой, как другие. Чего доброго, выдумает всякие страсти.
— А как же, мадам Бюзлен, он сам-то ходил в этот самый дом… Какую-то работу им делал…
— Правильно. В случае чего можете сказать ему, — это ведь одно и то же. Но вообще не торопитесь говорить ему про этот дом… Посмотрите, стоит ли. А не скажете, так он ничего и не узнает. Принесли, мол, бельё в починку, вот и всё. Правда, бельё очень уж приметное… Ладно, ладно, я вам помогу, скажу, что, когда вы почините бельё, придут за ним не к вам, а ко мне.
— Не знаю, может, вы и правы, мадам Бюзлен, а только я не люблю обманывать мужа.
XVII
Почему они заговорили о возрасте, о возрасте Доры? Её, конечно, преследовало вполне понятное беспокойство по поводу её преклонных лет. Она с тоской задавалась вопросом, что может думать об этом человек, вероятно, ещё более старый, чем она, который, однако, ещё покупает молоденьких, не так часто, но всё же случается… Самым странным было то, что она смотрела на господина Пьера с чувством страха, которое втайне испытывают глубокие старухи, безобразные ведьмы, боясь, что малые ребятишки почувствуют отвращение к ним.
— Во что превращаешься, просто ужас!.. — сказала Дора.
Она машинально потрогала дряблые складки на своей шее, и в глазах у неё появилось выражение затравленного зверя. Наступило молчание, и тогда впервые меж ними протянулась ниточка взаимопонимания. Трагедия старости не была для господина Пьера пустым звуком. Он внимательно посмотрел на госпожу Тавернье, увидел в ней человека, и всё, что было в ней смешного и отталкивающего, вдруг приобрело для него новое значение: и морщины на её набелённом, нарумяненном лице, и накладные завитушки, и вставные зубы. Пьер почувствовал жалость и, собственно говоря, не столько к ней, сколько к самому себе, — он вспомнил, что у него расширение вен. Но в то же время он подумал, что, пожалуй, с этой старухой можно говорить, как с человеком, который в состоянии понять его, и у него появилось к ней какое-то новое, странное чувство.
— Помните, мадам Тавернье, в молодости кажется, что ты всё, решительно всё можешь сделать… горы своротить. В молодости между вещами, людьми и нами существовала непосредственная связь, над которой мы не задумывались, которой не замечали, потому что так всегда было и потому что всё в мире мы воспринимали только в этой связи… Словом, всё происходило так, как будто этой связи не существовало, ибо мы её не ощущали, а потом… В один прекрасный день человек вдруг замечает, что эта связь существовала, так как её уже нет. Значит, пришло то, что мы называем старостью. Вы поняли? Мне думается, такое чувство должен испытывать внезапно ослепший человек: проснётся утром, и, оказывается, он лишился зрения. Да и то… Ведь мы знаем, что такое — видеть, и заранее знаем, что такое перестать видеть: для этого нам стоит только закрыть глаза… Но старость…
Конечно, госпожа Тавернье не понимала его рассуждений, зато вся обращалась в слух и упивалась музыкой его голоса. Она понимала только одно слово: «Старость», а разве недостаточно этого тяжёлого, горького и страшного слова, чтобы в сердце зазвучала песня? Она знала только одно: господин Пьер беседует с нею так, будто говорит сам с собою, и не сердилась на то, что в его речах какая-то путаница; её опьяняла мысль, что он питает доверие к ней, — она потихоньку приближалась к своему счастью…
