X

Из низкого и чёрного сводчатого прохода под воротами никогда не убирали мусорных ящиков, только днём оттаскивали их в угол, а вечером немножко выдвигали, как будто нарочно для того, чтобы люди натыкались на них. Нередко бывало, что из ящиков выскакивали крысы и, бросившись на улицу, исчезали в сточной трубе. В проходе несло застарелым запахом стирки и кухонным чадом. А двор, какой-то несуразный, казался дном тёмного колодца с неровными стенками; солнце даже летом не проникало в него ниже третьего этажа. К дому прилепилась застеклённая будка, в которой стёкла изнутри были затянуты пёстрыми ситцевыми занавесками как раз над водопроводным краном; кран всегда был плохо привёрнут, и постоянно из него сочилась вода, стекая между сырыми рассевшимися булыжниками. В будке помещалась привратница дома номер девять; «Ласточки», хотя у них чёрная лестница выходила на тот же двор, значились под номером одиннадцать. Полукруглый выступ этого корпуса выдавался во двор как раз напротив привратницкой: в этой ротонде находилась кухня «Ласточек» с грязными окнами, распространявшая по двору дым и запах подгорелого сала. Проход, остававшийся между выступом дома номер одиннадцать и привратницкой, вёл на задний двор площадью в девять квадратных метров: туда выходили две двери и одно окно. Одна дверь называлась «подъездом номер два» (подъезд номер один находился под воротами); вторая дверь принадлежала квартире, которую занимало семейство Мере. Окно должно было пропускать свет и воздух для означенного семейства. В теории, как говорится. Квартира состояла из прихожей и единственной комнаты. Прихожая была таких размеров, что если бы входную и внутреннюю двери открыть одновременно, они обязательно стукнулись бы друг о друга. Поэтому наружную дверь постоянно держали отворённой. А в комнате помещались следующие лица: Эжен Мере, рабочий обувной фабрики, коротконогий великан с каштановой шевелюрой, с маленькими-маленькими глазками, как будто проколотыми булавкой; его жена Эмили, которая совсем недавно была прехорошенькой женщиной, и пятеро детей, из коих младшего мать ещё кормила грудью. Сколько же нужно было терпения и изобретательности, чтобы разрешить проблему размещения всех обитателей этой комнаты, учитывая то обстоятельство, что ни один из них не умел ходить по потолку!

Мебель была тут лишь строго необходимая: кровать, на которой спали родители и грудной младенец; дряхлый ухабистый диван зелёного цвета, со спинкой, изогнутой по краю подобно витым скобкам; одной ножки не хватало, но Эжен Мере заменил её чугунной чушкой, найденной на улице, и для прочности воткнул её в одну из многочисленных дыр, имевшихся в полу. На этом диване спали «валетом» двое мальчиков, угощая друг друга пинками. Двух дочек укладывали спать в большой ящик, на тюфяк, сделанный из холста и старых газет, — произведение Эжена. Днём ящик переворачивали вверх дном, и получался стол; стульев не было, сидели на кровати и выцветшем зелёном диване, не раз промоченном ребятишками. Какие там стулья — и без того негде повернуться! Лишь только начинался день, Эмили с младшими детишками переселялась в прихожую, где стоял почти целый чёрный стул с плетёным сиденьем, и на задний двор, где сразу становилось тесно, когда какой-нибудь человек проходил по нему, отыскивая подъезд номер два. Двое старших — девочка и мальчик — с самого утра удирали на улицу потолкаться среди какого-нибудь сборища. Отец уходил на работу или искать работы. Из дымовых труб во двор падала сажа, в горле першило от дыма, когда его сбивал ветер. На чёрных и сырых липких стенах дети чертили гвоздём загадочные рисунки или длинные волнистые линии. С одной стороны двора — между кухней «Ласточек» и окном семейства Мере — стена высотой доходила только до второго этажа, а сверху на ней была решётка (в играх она изображала тюрьму). Стена с решёткой отделяла двор дома номер девять — одиннадцать от двора дома номер тринадцать. По чьей-то фантазии на этой ограде немного выше человеческого роста была приделана бронзовая голова фавна с выпученными глазами и в венке из виноградных гроздьев, в зубах фавн держал позеленевшее кольцо. Говорили, что к этому кольцу в давние времена привязывали лошадей. Но что за дьявол, где же стояли привязанные лошади, когда в этом закутке малым ребятам и то негде было поиграть в пятнашки.

Эмили теперь уж не задавалась таким вопросом. Из пятерых её детей четверо родились в этих стенах. Старшей девочке исполнилось восемь лет; между вторым ребёнком, семилетним Гастоном, и остальным выводком был некоторый промежуток, объясняющийся тем, что в то время Эжен отбывал воинскую повинность. Вначале, даже если бы и можно было, влюблённые супруги, которым только ещё шёл тогда двадцатый год, не стремились бы расстаться с этой крысиной норой, где они нашли себе пристанище со своим первенцем: во всём мире они видели только друг друга, и оба лишь смеялись над соседством борделя, из которого разносился по всему двору кухонный чад, да иногда слышались пьяные голоса, оравшие песню.

По вечерам можно было пользоваться газовым освещением. Но только в те дни, когда Эжен имел работу, супруги позволяли себе такой расход — платить за газовый рожок, в котором язычки пламени прыгают во все стороны, а дети, наглотавшись этого газа, начинают кашлять; да ещё то плохо, что летом от него в комнате делается слишком жарко, — правда, в зимнее время тепло — вовсе не лишняя роскошь. Поскольку у Эжена Мере редко бывала работа, то вместо газа зажигали керосиновую лампу или свечку, которую разрезали на куски, чтобы не поддаться соблазну и не сжечь её всю сразу, если в лампе выгорит керосин. Резервуар у лампы был стеклянный, витой, а фитиль её доставлял много неприятностей, — лампа постоянно коптила. То и дело приходилось снимать стекло и головной шпилькой подправлять фитиль. На подоконнике стояла маленькая керосинка, на ней производили всю стряпню, отравляя в комнате воздух. Колбаса и консервы считались в семействе Мере большой роскошью. Каждый день роскошествовать нельзя, — холодный обед обходится дорого. Для трёх постелей имелось три тёплых одеяла. И больше ничего. Простыни давно уже были использованы для всяких других нужд. У родителей было ещё розовое пикейное покрывало, которое время от времени, когда в доме имелось мыло, стирали во дворе под краном, у стены застеклённой будки, несмотря на крики привратницы. Пока шла стирка, малыши плескались в голубоватых ручейках мыльной воды, растекавшихся по двору. Эмили перебранивалась со старухой привратницей, которая, открыв у себя окно, давала волю своим нервам и просто чернела от злобы из-за того, что ревматизм приковывал её к стулу. Одиннадцать месяцев в году она страдала от ревматизма. Где-нибудь в другом месте такую старую бессильную клячу, такую грязнулю и бездельницу давно бы уж выставили бы. Но кто согласился бы терпеть соседство «Ласточек»? Вот она и торчала здесь безвыходно целых тридцать пять лет. Если она не была в ссоре с Эмили, та делала за неё всю работу, мыла лестницы, даже когда бывала беременна. Тут уж спорить не приходится, надо помогать друг другу.

Злющая старуха привратница была не так уж мала ростом, телом довольно тучная, рыхлая, с безобразной и смешной физиономией. Руки её изуродовал ревматизм, на толстых опухших ногах с узлами вздутых вен образовались язвы, которые то затягивались, то опять раскрывались, — чуть не на глазах. Она очень любила рассказывать о днях своей молодости, когда она «имела своё дело», попросту говоря, сидела на каком-нибудь рынке под большущим зонтом и торговала всякой мелкой галантереей. Мясники и зеленщики ухаживали за ней. На рынке она и познакомилась со своим покойным мужем, портрет которого всегда висел в её каморке и до того закоптился, что видны были только его усы, но зато какие усы! Старуха рассказывала Эмили всякие выдающиеся случаи из той далёкой, невозвратимой поры, когда она «имела своё дело». Ах какое было замечательное время, какие люди! Теперь уж таких не найдёшь! Кто бы мог подумать, что ей придётся доживать свой век в этакой мерзкой норе, да с этакими страшными ногами, а кругом вонь, крысы, да ещё вечно её беспокоит это проклятущее семейство…