Посмотрите-ка на стену. Видите большое окно, единственное на весь зал? Окно выходит не на улицу — за ним видна какая-то комнатка, а в ней сидят люди. Вот один из них поднял руку, и в зале снова раздалось:

— Внимание! Приготовились! Мотор!

И снова принялся выстукивать свой ритм барабанчик.

Только мы приготовились слушать, как вдруг снова: «Стоп!»

Должна вас огорчить, друзья: здесь нам не придется спокойно послушать музыку — мы сделаем это немножко позже.

Комнатка, которую мы с вами видели в окно зала-студии, носит название аппаратной. Там уже можно чувствовать себя свободнее; абсолютной тишины там не требуется, и вот там-то я потихонечку и объясню вам, что здесь происходит.

Прежде всего давайте осмотрим аппаратную.

Магнитофоны. Правда, не такие, какие можно увидеть в школе или в доме у кого-нибудь из вас, а гораздо больше, но узнать их нетрудно. В углу — огромный ящик, затянутый шелковой плотной тканью. Впрочем, это тоже знакомый предмет — динамик-усилитель, почти такой же, как в зале кинотеатра.

Здесь, в аппаратной, тоже звучит музыка. Динамик передает ее из студии. Если смотреть в окно на дирижера и оркестрантов, то кажется, что музыка доносится прямо из зала. Но стоит выключить динамик, как это впечатление пропадет, — ни один звук не проникает в студию из аппаратной и обратно, когда выключены микрофоны.

У самого окна аппаратной — операторский пульт (прошу не путать его с оркестровыми пультами, на которые оркестранты ставят ноты). Он похож на большой стол, только заполненный всякими рычагами, ручками, кнопочками. Маленькие разноцветные лампочки-сигналы придают пульту очень нарядный вид.

Неторопливо перематывается с одного диска на другой узенькая коричневая лента — пленка. Человек, стоящий у магнитофона (он называется «звукооператор»), нажал кнопку — и диски остановились.

Обратите внимание на пленку. Одна из ее частей уже хранит на своей гладкой поверхности все богатейшее звучание симфонического оркестра. На ней уже записана только что исполнявшаяся музыка.

И при этом внешне пленка не изменилась ни капельки. Как бы тщательно вы ее ни рассматривали, самый зоркий из вас не отличит использованную пленку от чистой, на которой ничего не записано.

Человек, сидящий у пульта, говорит:

— Давайте послушаем.

В аппаратной его голос совсем не кажется таинственным и странным — обыкновенный голос: негромкий, деловой.

Дирижер и кое-кто из оркестрантов переходят в аппаратную. Остальные остались в студии. Они тоже будут слушать — в студии есть динамик.

Сухое, короткое «щелк» — и диски магнитофона закрутились в обратную сторону. С невероятной быстротой перематывается пленка, а из динамика вместо музыки несется ужасающий визг, скрежет, шип.

И это просили послушать? Кошмар! Очевидно, там что-то испортилось.

Но вокруг все спокойны. Значит, ничего особенного не случилось, а к этим звукам, видимо, все привыкли. Это только что сыгранная музыка звучит, во-первых, во много раз быстрее, а во-вторых, обратным ходом, от конца к началу.

Уф! Наконец-то кончилась пытка! Теперь можно слушать музыку. Этот небольшой кусочек, очевидно, записали до нашего появления в студии. Наверное, многие из вас слышат эту музыку в первый раз. Но я ее знаю и очень люблю. Это начало первой части Седьмой симфонии Шостаковича.

Мы с вами просто слушаем музыку, а музыканты и дирижер слушают сами себя. Ведь им нужно учесть все недостатки, чтобы не повторить их, когда придется (а придется обязательно, и сейчас же) играть еще раз все сначала.

Кстати, вас пора уже познакомить с человеком, голос которого вы слышали в студии.

Он называется «звукорежиссер». Во время записи он — самый главный. Слово его — закон. Сейчас он тоже внимательно слушает. Но только слышать он должен гораздо больше, чем мы с вами, и даже больше, чем исполнители.

Вам, очевидно, кажется, что оркестр играет стройно, слаженно, никто не фальшивит. Мне (поскольку я знаю эту музыку лучше, чем вы) удалось заметить несколько погрешностей: кое-где чуть разошелся оркестр, недостаточно выразительно играли скрипки.

Сами исполнители, конечно, отметили еще больше таких погрешностей. Они переговариваются с дирижером, что-то тихонько напевают — им музыкой легче объясняться, чем словами.

— А вторые скрипочки придется пересадить подальше, — говорит вдруг звукорежиссер, — они забивают первые.

Ах, вот почему мне не понравились скрипки! Сейчас я и вам это объясню.

Главная, основная мелодия скрипок была недостаточно слышна, потому что вторые, подчиненные, скрипки играли громче, чем нужно. Сама я, как видите, не догадалась, в чем дело, а звукорежиссер сразу услышал.

У дирижера на этот счет есть свое мнение.

— Зачем же пересаживаться? — говорит он. — Вторые скрипки просто могут играть тише и легче.

Кому, казалось бы, как не дирижеру, знать возможности своего оркестра!

Но звукорежиссер непреклонен.

— Мне этого будет недостаточно, — говорит он, и глава оркестра смиряется, а скрипачи в студии (они слышали весь разговор по динамику) начинают покорно переносить свои пульты и стулья туда, куда указывает придирчивый звукорежиссер.

А теперь взгляните-ка в оркестр. Видите, среди пультов то тут, то там возвышаются тонкие длинные шесты с металлическими сетчатыми коробочками наверху. Это микрофоны. Они передают звук из студии в аппаратную и на ленту магнитофона.

В симфоническом оркестре есть инструменты сильные и слабые по звучанию. Когда мы слушаем музыку на концерте, нам кажется, что инструменты не заглушают друг друга. Рассадка оркестра давно уже продумана, выверена, и оркестр звучит как нужно. Но микрофон — вещь куда более капризная, чем слух человека; и если поставить только один микрофон, то он будет воспринимать одни инструменты лучше, а другие хуже. То вдруг резко, заглушая всех, вылезет вперед труба, то пропадут куда-то альты, — словом, начнутся всякие неприятные сюрпризы.

Вот для того, чтобы этого не случилось, звукорежиссер и расставляет в оркестре несколько микрофонов. Дело это очень сложное, требующее не только большого умения и опыта, но и таланта. Каждый звукорежиссер ставит микрофоны по-разному.

Микрофоны имеют на операторском пульте свои регуляторы. Нужно, например, выделить скрипки — звукорежиссер поворачивает одну ручку; понадобилось усилить звучание деревянных духовых — и он поворачивает другую. Дирижер управляет музыкантами, а звукорежиссер — звуками.

Оркестр играет, магнитофон записывает все это на пленку, а звукорежиссер то одну ручку повернет, то другую... то включит один микрофон, то другой... так и колдует над звуками.

Все эти сложности, хитрости, чудеса совершаются для того, чтобы как можно лучше прозвучали симфонии Чайковского и Шостаковича, романсы Рахманинова, песни Дунаевского, оперы и кантаты, квартеты и трио, — словом, чтобы музыка была такой, какой хотел бы ее слышать сам композитор.

Для этого снова, уже в который раз, маленький барабанчик выстукивает ритмическую фигурку и магнитофон покорно записывает все повторы; для этого переставляются микрофоны, пересаживаются музыканты, спорят дирижер со звукорежиссером.

Слово «дубль» буквально означает «двойной», но здесь, в аппаратной, можно услышать: «третий дубль», «четвертый дубль». Каждый новый повтор называют «дублем». Звучит немного смешно, но что поделаешь, зато удобно. Сами же подтрунивают над собой, однако делают и больше. Впереди еще три части симфонии, а во время прослушивания последнего дубля все еще возникают споры, все еще есть недовольные.

Первыми теряют терпение звукооператоры:

— Давайте писать дальше. Материала достаточно, есть из чего выбирать.

Непонятно. Что выбирать? Из чего?

Оказывается, выбирать хорошие куски музыки из сделанных дублей. Все равно непонятно? Звукооператоры пожимают плечами — обыкновенный монтаж.