– Люблю охотиться на вампиров. Прими меня в долю, если сможешь.

– Обязательно.

– Что будет, если ты ни у кого не узнаешь адреса?

– Ну, как что? Вернусь.

– И?

– И ты мне скажешь то, что я хочу знать. Разве нет?

Он все улыбался мне той же очаровательной мальчишеской улыбкой. И говорил, что будет меня пытать, если придется.

У меня сдавило горло.

– Эдуард, дай мне несколько дней, и я, может быть, найду для тебя информацию.

– Отлично. А обрез я принесу сегодня под вечер. Если тебя не будет дома, оставлю в кухне на столе.

Я не стала спрашивать, как он попадёт в дом, если меня не будет. Он отделался бы улыбками и смехом. Чтобы остановить Эдуарда, замки не очень годились.

– Спасибо. В смысле за обрез.

– С моим удовольствием, Анита. До завтра.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Класс. Сначала вампиры, теперь Эдуард. А день только пятнадцать минут как начался. Не слишком обнадеживающее начало. Я заперла дверь, сколько бы ни было в этом смысла, и легла в кровать. Браунинг поселился во втором своем доме – привязанный в кобуре под подушкой. Металл распятия холодил шею. Я обеспечила себе всю возможную безопасность и слишком устала, чтобы об этом волноваться.

И еще одну вещь я с собой взяла в постель. Мягкого игрушечного пингвина по имени Зигмунд. Я не часто с ним сплю – только после того, как меня пытаются убить. У каждого свои слабости. Кто курит, кто собирает игрушечных пингвинов. Если вы промолчите про свои, я не проболтаюсь про ваши.

16

Я стояла в большом каменном зале, где тогда сидела Николаос. Осталось только деревянное кресло, пустое и одинокое. Сбоку на полу стоял гроб. Свет факела играл на полированном дереве. Пламя качалось, отбрасывая колышущиеся тени на стену. Казалось, что тени движутся независимо от света. Чем дольше я на них смотрела, тем больше утверждалась во мнении, что они слишком темные, слишком густые.

Сердце билось прямо в горле. Пульс громом стучал в висках. Я не могла дышать. Тут до меня дошло, что слышу еще чье-то сердце, как эхо.

– Жан-Клод?

– Жан-Клод! – отозвались тени визгливым эхом.

Из крови поднялась бледная рука, сжалась и бессильно упала на борт гроба. Всплыло лицо Жан-Клода. Я протянула руку, сердце трепыхалось уже у меня в голове, но он был мертв. Мертв! Рука его была ледяным воском. Глаза распахнулись, и мертвая рука схватила меня за запястье.

– Нет! – Я попыталась вырваться, рухнула на колени в холод крови и вскрикнула: – Пусти!

Он сел, покрытый кровью. Она капала с белой сорочки, как с кровавой тряпки.

– Нет!

Он подтянул мою руку к себе, и меня вслед за ней. Я уперлась второй рукой в гроб. Я не хотела к нему. Я не пойду к нему! Он согнулся над моей рукой, широко раскрыв рот, потянулся клыками. Сердце его билось в темной комнате ударами грома.

– Нет, Жан-Клод!

Он поднял на меня глаза перед тем, как ударить.

– У меня не было выбора.

Кровь закапала по его лицу с волос, превращая лицо в кровавую маску. Клыки впились мне в руку. Я вскрикнула и села в кровати.

В дверь звонили. Я вылезла из кровати, забывшись, и тут же ахнула от боли. Слишком быстро задвигалась после такого битья. Болело даже там, где ушибов быть не могло. Руки закостенели от засохшей крови и болели, как при артрите.

А звонок не прекращался, будто кто-то прислонился к нему. Кто бы это ни был, сейчас я его обрадую за то, что меня разбудили. Спала я в большой не по росту рубашке, и сейчас вместо халата натянула вчерашние джинсы.

Пингвина Зигмунда я поставила обратно к остальным. Мягкие игрушки стояли на узком диванчике под стеной, у окна. Пингвины стояли на полу, окружая его пушистой волной.

Двигаться было больно. Даже дышать было больно.

– Иду-у! – завопила я. По дороге мне пришло в голову, что там может быть что-то враждебное. Тогда я прошлепала обратно в спальню и взяла пистолет. Рука обхватила рукоять тяжело и неуклюже. Надо было ее вчера промыть и перевязать. А, ладно.

Я присела за стулом, который Эдуард вчера приставил к двери.

– Кто там?

– Анита, это Ронни. Мы вроде собирались сегодня тренироваться.

Сегодня суббота. Я совсем забыла. Всегда забавно, насколько ординарна жизнь, даже когда тебя пытаются убить. У меня было такое чувство, будто Ронни должна знать про эту ночь. Вещь настолько экстраординарная должна была затронуть всю мою жизнь, но так не получалось. Когда я со своей рукой лежала в госпитале с шинами и трубками, торчащими отовсюду, моя мачеха продолжала жаловаться, что я все еще не замужем. Она волновалась, что я в зрелом возрасте двадцати четырех лет останусь старой девой. Джудит не из тех, кого называют эмансипированными женщинами.

Моя семья не интересуется особо, чем я занимаюсь, как рискую, какие травмы получаю. И потому не обращают внимания. Кроме моего сводного брата, которому шестнадцать лет. Джон считает, что я чувиха классная, клевая или как там у них теперь говорят.

Вероника Симс – дело другое. Она моя подруга, и она все понимает. Ронни – частный детектив. Мы навещаем друг друга в больнице по очереди.

Я открыла ей дверь и впустила ее, придерживая болтающийся у бока пистолет. Она окинула меня взглядом и сказала:

– Черт возьми, у тебя ужасный вид.

Я улыбнулась:

– Зато мой вид соответствует самочувствию.

Она вошла, бросив спортивную сумку на стул.

– Ты мне можешь рассказать, что случилось?

Это было не требование, а вопрос. Ронни понимала, что не всем можно делиться.

– Ты извини, что я сегодня не смогу тренироваться.

– Кажется, ты сегодня уже получила хорошую нагрузку. Пойди, отмочи руки в раковине. Я сделаю кофе. О’кей?

Я кивнула и тут же об этом пожалела. Аспирина, аспирина мне. По дороге в ванную я остановилась.

– Ронни?

– Да?

Она стояла в моей кухоньке, держа в руке мерку с зернами кофе. Ростом она была пять футов девять дюймов. Иногда я забывала, насколько это много. Люди не могут понять, как мы ходим рядом. Фокус в том, чтобы держать темп, и я себя заставляю. Это отличная тренировка.

– Кажется, у меня в холодильнике есть бублики. Можешь сунуть их в микроволновку с сыром?

Она вытаращила на меня глаза.

– Я тебя знаю уже три года, и впервые ты хочешь есть до десяти утра.

– Слушай, если тебе трудно, так не надо.

– Не в этом дело, и ты это знаешь.

– Извини, я это от усталости.

– Иди, полечись, а потом расскажешь, О’кей?

– Ага.

От отмачивания рукам лучше не стало. Как будто я кожу сдирала с пальцев. Я промокнула их полотенцем и намазала ссадины неоспорином. “Местный антисептик”, гласила этикетка. Когда я еще наложила пластыри, это было похоже на розовато-загорелые руки мумии.

Спина была один сплошной синяк. Ребра обозначились гнилостным пурпуром. Тут я мало, что могла делать, кроме как надеяться, что аспирин снимет боль. Ну, одно я еще могла сделать – подвигаться. Упражнения на растяжку вернут подвижность и дадут возможность ходить без боли – в какой-то мере. Но сама растяжка – это будет род пытки. Ладно, это можно сделать потом. Сейчас надо поесть.

Мне чертовски хотелось жрать. Обычно мысль о еде до десяти утра вызывает у меня тошноту. Сейчас меня тянуло к еде, тянуло неудержимо. Странно. Может быть, от стресса.

От запаха бубликов и плавящегося сыра потекли слюнки. А от запаха свежего кофе я была готова сжевать диван.

Я заглотала два бублика и три чашки кофе, пока Ронни сидела, потягивая только первую чашку. Подняв глаза, я увидела, что она на меня смотрит. Серые глаза изучали меня. Я видала, как она так смотрела на подозреваемых.

– Чего? – спросила я.

– Ничего. Ты уже можешь перевести дыхание и рассказать, что случилось?

Я кивнула, и на этот раз это уже не было так больно. Аспирин – дар природы современному человеку. Я рассказала ей все с момента звонка Моники и до встречи с Валентином. Я не рассказала ей, что все это происходило в “Цирке Проклятых”. И опустила историю с голубыми огнями на лестнице и голосом Жан-Клода у меня в голове. Что-то мне подсказывало, что это тоже опасная информация. Своим инстинктам я научилась доверять, и потому все это оставила при себе.