Но самое поганое – я был один. Совершенно один в чужом времени, в чужом теле, без денег, без знакомых, без малейшего представления, что делать дальше.

План с церковью тоже не казался больше адекватным. Наверное, повлияло шоковое состояние, когда я решил, будто храм мне чем-нибудь поможет. Да и потом, как я его теперь найду?

В момент бегства из булочной нёсся так, что за мной гепард хрен угнался бы. В итоге, умчался в неизвестном направлении и не имел ни малейшего понятия, где вообще нахожусь.

Положа руку на сердце, что я там скажу, в церкви? Ну вот если рассуждать здраво. Что?

Здравствуйте, я кажется, сын пономаря, но это не точно. Или брат. Или сват. Или пономарь совершенно не причем, сам не знаю, на кой черт он мне нужен. А еще я из будущего и ничего не помню о жизни воришки, в теле которого оказался? Бред…

Естественно, пока бродил по незнакомым улицам и дворам, стараясь лишний раз никому не попадаться на глаза, неизбежно наступил вечер. Холодный, сырой питерский вечер начала двадцатого века. Особенно во всем этом убивала вторая часть предложения. Я никак не мог выкинуть ее из головы. Имею в виду, про двадцатый век.

Улицы постепенно пустели, лишь редкие фонари тускло освещали булыжную мостовую. Так как ни одного более-менее разумного варианта относительно дальнейших действий в моей голове не имелось, я решил, нужно где-то спрятаться, переждать до утра.

Не зря народная мудрость гласит, что утро вечера мудренее. Народ не дурак, он фигни не скажет.

Другой вопрос, денег на самую дешевую ночлежку у меня нет, знакомых и подавно. Да еще где-то неподалеку кружат Прошка и Никанор Митрофанович со своими весьма сомнительными целями.

Чем больше я думал о купце и его приказчике, тем крепче становилась моя вера в то, что Ванька, настоящий имею в виду, не просто стащил товар из лавки. За такое не убивают. Максимум – морду начистили бы хорошенько да отправили восвояси. Тут же – нет.

Взгляд Никанора Митрофановича, которым он смотрел на меня, а потом на Прошку, однозначно говорил о том, что Ваньку отпускать никто не собирался. А значит, велика вероятность, эти двое вполне могут озадачиться моим поиском. То есть, пока я не решу, куда идти и что делать, лучше особо не светиться.

Соответственно, выход один – ночевать на улице.

Забившись в темную, вонючую подворотню между двумя домами, я съежился на холодных камнях, подтянув колени к груди. Заодно пытался выстроить план дальнейших действий, мало-мальски подходящий ситуации.

Однако все размышления упирались в непробиваемую стену на первом же пункте. Потому как для начала, мне нужно привести себя в человеческий вид. То есть, раздобыть одежду, помыться, причесаться, пожрать, в конце концов. Не ворованный хлеб, который тяжелым комком падает в желудок, а что-то нормальное. Пока я выгляжу как самый настоящий голодранец и побирушка, наладить жизнь будет достаточно сложно.

Вот с этими мыслями я и сидел в подворотне, пытаясь как-то слепить их в кучу. Ветер гулял по узкому проходу, пробирая мое тело до самого нутра. Он нес с собой запах гнили, сырости и тревоги.

В итоге, усталость и пережитые события взяли верх. Я провалился в тяжелую, беспокойную дрему, но ненадолго. Меня разбудил свет фонаря, ударивший прямо в глаза, и чей-то грубый голос:

– А ну, вставай! Чего разлегся? Ты погляди-ка, совсем страх потеряли…

Я с трудом разлепил тяжелые веки, поднял голову и посмотрел вверх.

Надо мной возвышалась грузная фигура в полицейской форме. Судя по всему, это был городовой.

Взрослый мужчина лет сорока пяти, крепко сбитый, с внушительными густыми усами, делавшими его отдаленно похожим на покойного императора Александра Третьего. Лицо под фуражкой было обветренным, красным, а взгляд тяжелых глаз – суровым и непроницаемым.

Ясно… Бывший вояка. Сто процентов. От него этим военным духом и твердолобостью разило за километр. А значит, договориться не получится, даже если очень постараться.

Я мог бы, конечно, рыдать, причитать и рассказывать про несчастную жизнь. С этой точки зрения возраст моего нового тела крайне удобен. Ноющий взрослый мужик – рискует отхватить по роже. Ноющий паренек – чисто теоретически, может вызвать желание помочь.

Но конкретно этому господину точно будет искренне плевать и на рассказы, и на рыдания. Такие упрямые солдафоны все делают по уставу.

– Кто таков? Почему здесь?

Я молчал, не зная, что ответить. Имя «Ванька» вряд ли его удовлетворит, а других вариантов у меня не было и быть не могло. Правду говорить точно не собираюсь. Упекут в какой-нибудь сумасшедший дом для нищих. А это – хреновое сочетание – психи и бедность.

К тому же, я хоть убей, не мог вспомнить, в начале века вообще были какие-нибудь документы у граждан, или как в советском мультике, лапы и хвост – вот мое удостоверение личности. Хватит ли городовому просто моего слова?

Дело в том, что специализация у меня – Отечественная История Нового и Новейшего времени, а значит, все, что было после революции, знаю хорошо. Но это сейчас вообще ничего не решает, потому как нахожусь я в Российской Империи, а это точно ДО революции.

Слава Богу, хоть не во времена Ивана Васильевича закинуло. Там вообще мне был бы трындец.

– Молчишь? Выходит, бродяга… Или воришка? – Городовой бесцеремонно схватил меня за шиворот и рывком поднял на ноги. От него отвратительно несло луком и махоркой. – Пойдем-ка в участок, там разберутся. Тем более, я тебя тут впервые вижу. Своих всех наперечет знаю. И они меня, само собой. Вот так запросто у доходных домов купца Лыкова никто себе ночлежку не устроит. Шевелись!

Сопротивляться было бесполезно, учитывая, что в весовой категории я городовому явно проигрываю. А бежать, если честно, просто не имелось сил. Набегался, спасибо.

Да и потом, где-то в глубине сознания мелькнула мыслишка: в участке, наверное, тепло. Там, наверное, можно будет поспать. В конце-концов, меня же не на месте преступления поймали. Просто городовой решил со своей территории убрать левого босяка.

Он грубо подтолкнул меня в спину, и я, спотыкаясь на неровной брусчатке, побрел по темной, почти безлюдной улице.

Городовой шел сзади, его тяжелые сапоги гулко стучали по камням, время от времени он подталкивал меня между лопаток своей увесистой рукой. Мы прошли пару кварталов, свернули в переулок, где тускло светился одинокий фонарь над дверью с казенной табличкой. Это и был полицейский участок.

Холодный, неуютный свет единственной лампочки под потолком едва разгонял мрак в помещении. Пахло сыростью, дешевым табаком, карболкой и чем-то кислым – то ли немытыми телами, то ли отчаянием задержанных.

Стоило мне подумать о запахах, гуляющих по полицейскому участку, как в голове сразу возник закономерный вопрос: что такое, блин, «карболка» и откуда я вообще знаю это слово? Мысленно покрутил его, пытаясь понять, почему именно оно мелькнуло в голове. Не понял. Похоже, снова какие-то посторонние воспоминания.

А вообще, любопытно, конечно. Почему меня буквально клинит на запахах? В прошлой жизни не обращал на них столько внимания. Правда, в прошлой жизни не приходилось шляться по ментовкам и ночевать на улице, да и в чужие тела я тоже, как бы, не прыгал прежде.

У высокой деревянной конторки стоял хмурый усатый мужик, чисто предположительно, унтер-офицер, которому мой конвоир что-то коротко доложил. Я не вслушивался, если честно. Крутил головой, с интересом рассматривая обстановку.

Интерес, само собой, имел в своей основе исключительно любопытство. В конце концов, не каждый день попадаешь в прошлое.

Рядом с конторкой топтался еще один человек – сухопарый мужчина в приличном, хоть и потертом пальто, с бегающими глазками, нервно теребящий в руках котелок.

– О-о-о-о-о… Господин Горецкий. А вас какими ветрами занесло? – Удивился городовой, заметив мужика. – Давно ли скупщики краденого имущества изволили сами, своими ножками в полицейский участок являться?

– Господин унтер-офицер, попрошу! Что за инсинуации?! Горецкий – законопослушный гражданин.