В общем-то, плен был прост. Ночью отделение находится возле колодца. Для охраны подступов к нему выставляются секреты. С рассветом пограничники двумя группами устраивают засады на вероятных направлениях движения нарушителей. А направления он выбрал такие: первое — путь следования отделения на колодец, второе — низинку, ведущую сюда от старого кладбища.

И тактику действий в засаде определил: обнаружив нарушителей, пропустить их к колодцу, отрезать пути отхода и задержать.

Но прежде чем сказать все это солдатам, Тагильцев, как и полагалось на боевом расчете, подвел итоги за минувшие сутки, похвалил пограничников за сноровистый сбор по тревоге и добросовестное исполнение возложенных на каждого обязанностей в течение дня.

Свой план Тагильцев изложил коротко и, как ему казалось, достаточно убедительно. Но все же спросил для уверенности:

— Поняли, как организуем службу и будем действовать при задержании нарушителей?

Пограничники отвечали дружно:

— Как не понять. Все ясно.

— Пусть только появятся… не ускользнут.

Конечно, они понимали: будет тяжело, спать придется урывками, целыми днями находиться под палящим солнцем. Но уверенный голос старшего сержанта не позволял усомниться в том, что все это необходимо для того, чтобы выполнить поставленную перед ними задачу.

Бубенчиков потер пальцем лоб, потоптался и так истолковал замысел командира отделения:

— Это называется тактической хитростью. Заманиваем противника как будто мышь в мышеловку и берем его голыми руками.

Хорошо бы так-то… Тагильцев усмехнулся. Все-то для тебя легко, Бубенчиков, без сложностей. Все умеешь с ходу объяснить, без излишних затей и сомнений. А жизнь часто вдребезги разбивает самые, казалось бы, безупречные замыслы, толковые планы и загадывает загадки, которые не вдруг разгадаешь. Вот… прошли же нарушители и скрылись. А ведь не одна умная голова думала над тем, как не допустить такого…

Командир отделения закончил боевой расчет:

— На службу назначаются: с вечера, вид наряда секрет, старший сержант Тагильцев, с ним рядовой Елкин. С полночи до утра рядовой Герасимов, старший, с ним рядовые Бубенчиков и Чернов. Ефрейтору Корневу и рядовому Ивашкину с рассветом приготовить завтрак. Возле колодца и мазанки произвести уборку, чтобы ничто не указывало на наше присутствие здесь. Очаг перенести на ближний бархан, туда, где берем саксаул. Сейчас всем свободным от службы отдыхать. Курить с соблюдением маскировки.

— Водички бы хлебнуть, — вздохнул Герасимов.

— С этим придется повременить… до утра, — сказал Тагильцев, ощущая сухость во рту.

Не ко времени напоминание. Но и понять Герасимова можно — кружка чая за ужином после целого дня пребывания на жаре жажды не утолила.

На ночлег Ивашкин и Бубенчиков расположились рядом. Разрыли песчаный бугор, расстелили шинели и улеглись.

— Ложе царское, мягко и тепло, — сказал Бубенчиков, устраиваясь. — Замечательная одежда наша шинель: и подушка, она же и одеяло. Не пух-перо, но все же…

— Одеяло, говоришь, а сам не укрываешься, — запахнув полу, Ивашкин укутал уставшие за день ноги.

— Песок остынет, тогда укроюсь.

— Серега, ты всему находишь объяснения… — сказал Ивашкин задумчиво. — Я днем из колодца на небе звезды видел. Что ты на это скажешь?

— Где-то я читал об этом. Но… вразумительного ничего ответить не могу. Вернемся домой — в книжках поищем объяснение… Ладно?

Они помолчали. Бубенчиков закинул руки за голову, потянулся, хрустнул суставами, повернулся к Ивашкину, лицо которого смутно белело в темноте, и почему-то шепотом спросил:

— Ты веришь, будет вода в колодце?

— Не верил бы, не стал спускаться.

Проснулся Ивашкин от того, что кто-то сильно тряс его за плечо.

— Что, подъем? — спросил он.

— Больно ты, парень, метался во сне и кричал. Гляди, с шинели-то сполз. Гимнастерка задралась, голой спиной лежишь на песке, а он остыл уже, — сказал Корнев, стряхивая и перестилая шинель. — Поспи, время еще есть.

— Где Серега? Он рядом был.

— В наряде Серега. Где ему еще быть.

Корнев прикрыл его другой шинелью, видимо, своей. Ивашкин быстро пригрелся и снова уснул.

Последние полчаса сна очень освежили его. Ивашкин почувствовал себя отдохнувшим и выспавшимся.

Он встал, огляделся. У колодца было чисто, очаг убран. Что же такое происходит? Отделенный приказывал выполнить работу ему и Корневу, а тот, стало быть, уложил его спать и все, что требовалось, сделал сам.

Теплое родственное чувство к Корневу охватило Ивашкина. Так, наверное, поступил бы старший брат, будь он у него. И ему самому захотелось сделать что-то хорошее, чтобы угодить Корневу.

Тут же рассвело.

«А как же там… вода есть?» — ворохнулась тревожная мысль, и он побежал к колодцу.

Заглянул, напрягая глаза. Внизу тускло поблескивало. Есть, есть вода! Пришла…

— Ну, что, какие новости? — спросил Корнев, поворачивая к нему прокаленное костром лицо.

— Погляди сам, — сказал Ивашкин.

— Да чего уж там… вижу, сияешь, — улыбнулся Корнев, помешивая в котле.

— Нет, ты все же погляди, убедись.

— Как бы каша не того…

— Я послежу, — Ивашкин подошел, поглядел на подернувшиеся серым пеплом угли, на пыхтящую кашу.

От колодца Корнев примчался прыжками.

— Ура, Федька, вода есть! Живем!

Тут и испытал Ивашкин силу тракториста. Корнев приподнял его, закружился, споткнулся обо что-то, и оба они, хохоча, покатились с бархана.

— Что с вами? Чему радуетесь?

Солдаты вскочили. Рядом стоял старший сержант Тагильцев, потирал шею — видно отлежал.

— Вы в колодец гляньте, — сказал Корнев, блестя в улыбке зубами, подталкивая Ивашкина к костру, раз взялся за кашей глядеть, не проворонь, а то пригорит.

Тагильцев так же, как Корнев, свесил голову через край колодца, с полминуты смотрел, потом повернулся к солдатам:

— Ну, вот, сомнения в сторону. Завтрак готов, кашевары?

— А как же. С этим тоже порядок, товарищ старший сержант, — весело ответил Корнев.

Он быстро опустил ведро в колодец, зачерпнул, и столь же быстро, словно не ощущая тяжести, поднял.

— После сна слить холодненькой?

— Не откажусь, — Тагильцев проворно скинул гимнастерку, подставил загорелую спину. — Лей, не скупись.

Глава седьмая

ПЕСКИ ЗАПЕЛИ

Тяжеленькая фляжка, наполненная под самый колпачок, оттягивала ремень, холодила бок. Ивашкин шагал вслед за отделенным, то и дело касался ее, взвешивал на ладони. У всех ребят сегодня фляжки тоже были полны. И, что греха таить, Ивашкин испытывал гордость — ведь это благодаря его затее удалось добыть воду. Как и прежде она попахивала, но Корнев нашел средство ослабить противный запах. Он обжарил на костре сухарь, растолок его и бросил в кипящую воду вместе с заваркой. «Фирменный чаек, нигде такого не пивал», — похвалил Бубенчиков.

Даже Герасимов в это утро остался доволен завтраком и чаем без нормы и, как он сам выразился, «помягчел душой». Помягчение произошло, очевидно, еще и по той причине, что Тагильцев освободил его от службы на весь день и поручил готовить пищу, а между делами разрешил поспать в мазанке.

Двумя группами по три человека устроили засады на тропе, ведущей от такыра к колодцу и над лощинкой, тянувшейся к старым могилам. Тропы, как таковой, не было, ею условно именовалось направление, по которому Берды Мамедов привел сюда пограничников.

Первую засаду, на «тропе», возглавил старший сержант, вторую ефрейтор Корнев. Тагильцев почему-то убедил себя, что вероятнее всего нарушители могут появиться здесь. Рассуждал он, как сам себе говорил, элементарно: со стороны границы выйти на колодец здесь ближе и проще по условиям местности, и вряд ли нарушители будут заинтересованы брести по горячим пескам лишний десяток километров, чтобы появиться с другой стороны. Ведь они, размышлял Тагильцев, пробираясь сюда, не рассчитывают на встречу с пограничниками. Поэтому им не резон петлять, путать следы.