Наконец, хронометр на стене показал 18:00. Джаннин не вернулась. В 18:30 Рис начал нервничать. В 18:40 он начал раздавать бессмысленные приказы. Теперь забеспокоился Дугал. Шаттл потреблял так много энергии, что мог работать всего два часа. После этого требовалось отключение на два дня для перемотки и переналадки катушек. И если работа Шаттла превышала двухчасовой лимит…

К 18:55 Риса пришлось силой удерживать от попыток прорваться сквозь заряженную сетку в поисках Джаннин.

В 19.00 Дугал отключил электричество. Джаннин не вернулась.

Рис был вне себя от беспокойства. Он схватил Дугала за плечо и развернул к себе.

– Что вы делаете? – его голос был высоким и неестественным.

– Если мы и дальше будем держать его включенным, он сгорит…

– Включите его снова!

– Я не могу, сэр! Он не выдержит нагрузки!

Лицо Риса исказилось от страха.

– Джаннин, возможно, прямо сейчас ищет стазис! Она может быть в опасности! Включите его, я говорю!

– Это ни к чему хорошему не приведет, Рис! Машина не примет его…

Слова были прерваны ударом кулака Риса ему в челюсть. Техник беззвучно упал. Рис схватился за главный выключатель питания и замкнул его. Проволочная сетка снова начала светиться. Реле задребезжали. Рис беспомощно уставился на пустую платформу.

– Где ты, Джаннин? Вернись! Вернись, ты слышишь меня?

Его слова гулко отдавались в маленькой комнате. Затем реле отказали от безжалостной перегрузки; вспыхнуло голубое пламя, и проволочная сетка превратилась в раскаленный шлак. В воздухе запахло озоном, и не было слышно ни звука, кроме испуганного бормотания Риса.

«Нет ничего более пугающего, чем концепция неизбежности».

Торан Лонг,

Философские взгляды,

Нью-Йоркская гильдия. 3,50 Кр.

Покрасневший от ужаса Рис встретил Торреса в порту. Как только они оказались в аэрокаре и помчались к зданиям Института, он рассказал Торресу о случившемся – сбивчиво, периодически всхлипывая от страха, испытываемого за Джаннин. Он увидел, как Торрес побледнел, и продолжил свои панические рассуждения.

Торрес бросил на него яростный взгляд, и директор закусил губу и не проронил ни слова, пока они не остались одни в его роскошном кабинете.

– Что мы будем делать? Микал? – он нервно поджал губы. – Что с ней случилось? Что?

Археолог заговорил с холодной и нескрываемой яростью.

– Ты невыразимо тупой растяпа! Как ты думаешь, почему я отправил тебе это сообщение? Ты дурак!

– Но я… Я думал…

– Ты думал? Какой же ты некомпетентный болван, ты никогда в жизни ни о чем не думал! Теперь уже слишком поздно…

В глазах его собеседника плескалась слепая паника.

– Что вы сказали? Слишком поздно…

– Шаттла больше нет. На восстановление уйдут месяцы, а может, и годы! А потом будет слишком поздно.

Он внезапно смягчился, увидев неприкрытую боль на лице Риса. Он залез в карман и достал два листа прозрачного пластика. Внутри были запечатаны два потрепанных листа бумаги, пожелтевшие от времени. Он положил их на стол перед Рисом.

– Рис, когда я отправлял тебе это сообщение, я только что нашёл их и подумал, что, возможно, с Джаннин что-то не так. Но по дороге сюда я объединил недостающие факторы и кое-что выяснил. Я был неправ. Джаннин не нуждалась в психотерапии. Дело было в другом. Это же Двадцатый Век – Эпоха Неразумия.

– Видишь ли, Рис, из всех эпох человеческой истории это единственная эпоха, в которую темпоральное проникновение с помощью наших методов невозможно. Опасно, я бы сказал. В любое время до этого, Темпоральный Агент мог быть принят за божественное проявление… духа… нимфу… дриаду… богиню… кого угодно. А начиная с Двадцать Первого Века наука продвинулась достаточно далеко, чтобы идея путешествий во времени стала приемлемой. Это было жестокое время. И из всех эпох земной истории вы с Джаннин выбрали самую худшую для поиска ваших культурных безделушек. Самую худшую.

– Что вы пытаетесь мне сказать?

– Джаннин не вернется, Лорен, – мягко сказал Торрес. – Прочти.

Он указал на старые бумаги.

Язык был архаичным, и частые, набранные мелким шрифтом строчки, казалось, плясали у него перед глазами. Он с трудом разбирал их, беззвучно шевеля губами.

«Сообщение из Вашингтона, 3 июля 1947 года: Сегодня была арестована полураздетая молодая женщина, входившая в ротонду здания Капитолия. Полиция сообщила ФБР, что, по ее собственному признанию, она искала правительственные документы. Она назвалась Джаннин Рис, хотя агенты ФБР не уверены, что это имя не вымышленное. Источники в полицейском управлении сообщают, что мисс Рис подозревается в том, что она является агентом иностранной державы, собирающим информацию о А-бомбе, хотя ее поразительный костюм или его отсутствие…»

Остальная часть страницы не сохранилась. Рис почувствовал, как ледяная игла страха пронзила его внутренности. Он вопросительно посмотрел на Торреса, но археолог только указал на второй лист.

На нем почерком Торреса была проставлена дата – август 1949 года.

«…ее запомнят как таинственную девушку, которая была схвачена в Вашингтоне при попытке украсть демонстрационную копию Декларации независимости из ротонды здания Капитолия. Когда ее арестовали, она была босой и почти полностью обнаженной. ФБР в течение нескольких месяцев проводило расследование в отношении нее, подозревая в шпионаже. Позже она была передана сотрудникам больницы Холируд для лечения. За те два года, что она провела в Холируд, она ни разу не поколебалась в странном заблуждении и считала, что является гостьей в наше время из далекого будущего, даже сохранила странную форму речи, являвшуюся частью ее фантазии. Она была крайне недовольна тем, что ее заставляли носить шерстяную одежду, а персонал так и не смог заставить ее надеть обувь. Она оставалась поразительно красивой, продолжая свой странный маскарад до самой смерти…

Смерти!

«…до самой ее смерти от инсулиновой шоковой терапии, предназначенной вернуть ее к…»

Это было все.

– Я нашёл это в капсуле времени, – проговорил Торрес.

Рис почувствовал, как комната закачалась.

– Это… это… место… этот Холируд… что…

Торрес кивнул, он не хотел этого говорить, но слова сами собой сорвались с его губ, хоть это было жестоко, но неизбежно.

– Сумасшедший дом, – тихо закончил он.