Натиск бессмертных непреодолим. Не было того, кто мог бы остановить меня. Устремляясь от жертвы к жертве, я истрачивал на истребление лишь мгновения. А воскрешающий зора шёл по моим следам и обращал в бессмертных тех, кто пал от моего клинка. Влекомые новым духом, который заменил их старый немощный дух, что давал им движение и жизнь, они поднимались на ноги. Наши разумы соединялись, наши знания перемешивались, и каждому из них открывалось великое предназначение, а также замысел в отношении того, что происходило здесь. Так что разорад присоединялся ко мне, чтобы делать то, что нужно. Каждых из бывших жителей Сэкроса сам решал, как он будет распространять тьму некрополиса и праведность смерти в этом мире. Кто-то перенимает мой образ мышления, отыскивал себе оружие и сеял смерть своим руками. Кто-то брал знания Форманиса и прибегал к помощи эфира. Иные уподабливались Вехойтису и, направляя зора на живых, убивали их, а после, не дожидаясь действия силы Кристополиса, сами поднимали убитого. Чёрная хворь, постепенно сгущающаяся незримая тьма, усиливающаяся хватка зимы, растущее количество бессмертных – всё это ускоряло процесс погружения этого мира во тьму разорада. И столица Сэкроса стремилась обратиться в наше обиталище. Не было тех, кто мог это всё остановить. Любое сопротивление тут же сметалось. Поднявшаяся паника только лишь усугубляла положение, потому что беженцы создавали сутолоку и сбивали друг друга с ног, а порой даже в порыве своей неистовой жажды жизни затаптывали кого-то насмерть. Разбегающийся поток простых людей препятствовал продвижению подкреплений на места, где произошли бедствия. Слово «нежить» стало единственным, которое можно было разобрать в этом непрекращающемся гвалте. Стражники, слыша его, переполнялись решимости дать отпор отродьям тьмы и нечестия, даже не представляя, какая участь ждёт этих неумех, которые никогда не вкушали истинной битвы.
Когда я встретил первого лерада, то его убийство ничем не отличалось от убийства обычных людей. Острие моего меча, направленное точно по середине нагрудника, с лёгкостью проделало брешь в его латах и вышло с другой стороны. Хрипя и стоная, он уподобился другим моим жертвам, так что начал опускаться наземь под тяжестью своего тела и своих доспехов. Сопроводив его в пустоту не-жизни своим ужасающим взором, я вынул своё оружие из его тела и направился дальше. Не успел я расправиться со следующей своей жертвой, как концентрация зора в его теле становилась достаточной, и глаза лерада раскрывались, сияя бледно-зелёным свечением нового духа, который давал ему бессмертие. Он поднимался на ноги, а после приступал к уничтожению живых. Но его преобразование продолжалось. А вместе с ним изменялись и его доспехи. Только если существо переиначивается под действием зора, обмундирование лерада обволакивала Пустота. Она приращивалась к доспехам, которые уже носил лерад, и становилась дополнительным слоем, который был не только прочнее, но и выглядел зловеще: цвет чёрный, но, если приглядеться, то можно заметить проблеск зелёной силы смерти, которая точно повторяла все контуры нового обмундирования. В различных местах образовывались шипы, а на груди, коленях и шлемах Пустота рисовала символы смерти – черепа. Их мечи и щиты также наращивались силой Бэйна, однако не так сильно, как доспехи. А вот зора обволакивала оружие и защитную платину больше, так что клинок становился длиннее, а преграда шире.
Когда я встретил первого лармуда, то с ним состоялось самое настоящее сражение. Достаточно было низринуть на него всепрозревающий взор бессмертного, чтобы увидеть всю его мощь. Холод, чёрная хворь и тьма, несущая страх, были ему не по чём. Его физическая подготовка, а также поддержка силы света позволяли громадному воздаятелю даже не обращать на это всё никакого внимания. Мне не удавалось как следует проникнуть ему в голову, чтобы узнать его мысли. Стало понятно, что этот латник был гораздо сильнее того, которого Вехойтис встретил год назад, когда входил в Озентвалл. По всей видимости, тот лишь недавно ступил на путь лармуда, когда как этот был уже таким многие десятилетия. Не проронив ни единого слова, мы сошлись в поединке.
Как отличить истинного воителя от того, кто таковым лишь пытается казаться? На самом деле признаков очень много. Однако ж один из них заключается в том, что умелый боец показывает свою силу в действии, а не в слове. Так и этот исполин не стал изрекать свои высокопарные слова о могуществе Святой Империи, о силе сатлармов и непобедимости их владыки, а принял мой натиск на себя. Его движения были быстрыми. Кажется, только недавно стоял он и не был готов к сражению. Но в тот миг, как мой меч уже готовился пройти сквозь его доспехи, передо мной возникло препятствие в виде скрещенных мечей. Огромные, под стать своему хозяину оружия выдержали мой колющий выпад. И последующий за этим каскад моих ударов он достаточно успешно отбивал своими парными клинкам. Звон стали оглашал всю округу и был даже громче людской паники. В отличие от меня, он не был подвижен, однако его точные действия не позволяли мне застать его врасплох и нанести удар по незащищённым местам. Всякий раз мой клинок встречался с его клинком. Но было видно, как с очередным ударом по его защите он прилагал больше усилий, чтобы отразить мой следующий выпад. Несмотря на его могущество, на его зоркость, на его броню, на его благословения, с каждым новым ударом приближался миг, когда мой клинок всё-таки пронзит его. Осталось только лишь теперь привести его к этому моменту. Сейчас в этом сражении было одно мастерство, и больше ничего. Мы бились не как бессмертный со святым, как воитель с воителем. Я не задействовал ни единой своей тёмной силы, чтобы как-то помочь себе или же, наоборот, помешать ему.
Надо признать, этот громоздкий воитель был более прочих приближен к образу истинных сатлармов, какими они должны быть всегда. Но, когда существо идёт вопреки своему собственному предназначению – я не имею в виду великое предназначение, – тогда оно становится хуже в своём же ремесле. Хоть мне пока что не удалось проникнуть в разум этого лармуда, но по всему было видно, что он хороший боец. Он иногда пропускал удар, но не потому, что не мог их парировать, а потому что понимал мою тактику, и сейчас этот манёвр был необходим, чтобы открыть доступ к другим манёврам или потому что понимал: следом за этим подобием удара последует удар настоящий, от которого именно необходимо уклоняться, который необходимо парировать. Его стойкость и могущество позволяли ему всё это свершить. И он таким образом успешно выстаивал против меня. Я даже не пользовался даром предсказания, чтобы выстраивать свою тактику победы над ним. Пусть всё решит неизвестность. Хотя для искусного воителя бой никогда не станет загадкой. Так и я видел шаги, ведущие к моей победе, я подмечал каждый этап, ведущий меня к окончанию этой битвы. И ведь он осознавал всё это. А потому было ощутимо, как он пытался сменить тактику, как он пытался вырваться из-под каскада моих ударов, чтобы перенять инициативу. Но я не пускал его. Несмотря на то, что среди этих невеж я сумел отыскать достойного воителя, всё же мы здесь сражались насмерть, а не ради тренировки. А потому, снося мой натиск, он продолжал выстаивать и сражаться, попутно ища возможности для того, чтобы превозобладать надо мной. Но ничего не получалось. Поражение надвигалось, медленно и верно надвигалось на него.
Спустя половину дня нашей битвы мне всё-таки удалось нанести первый удар сквозь его защиту. Видя, что он уже начинает не поспевать за моим клинком, я усилил натиск, и его мечи не вовремя сомкнулись с его левого бока, так что громоздкий двуручник дарил его по броне. Да, я сделал рубящий удар, потому что это должно было стать только лишь началом, которое приведёт меня к более успешным тактическим приёмам, так что, в конце концов, будет нанесён заключительный удар. Лармуд это понимал также. И здесь проявилась его слабость – малодушие. Страшась поражения, он прибегнул к помощи святости. Пропустив несколько ударов, он потратил это время на то, чтобы вознесли свои мечи к небесам, призывая имя своего покровителя. И ответ был явлен тут же – свет покрыл его доспехи, так что мой клинок уже не мог достигнуть слабых мест, из-за чего мне пришлось отступить, дав ему возможность взять это самое преимущество в бою. Но вместо того, чтобы тут же ринуться в наступление, он попытался скрыть свой страх под личиной тщеславия. Могущественный глубокий голос послышался из-под его шлема, оглашая всю округу его высокопарными словами, которые он буквально пропел:
