Ох, уж этот предательский соблазн, эта страшная мысль, что мы остановимся в нескольких сантиметрах от какой-нибудь решающей находки! Мне вспоминался случай, происшедший три года назад, когда я зачищал разрез в конце раскопа, чтобы сделать зарисовку, и внезапно под моим совком участок песчаной стены осыпался, обнажив «ванну-саркофаг», укрытый в грунте в сантиметре от зачищаемой плоскости. Это не стало сенсацией — в нашей кладовой в подвале «дворца» уже стояло в ряд шесть таких саркофагов, — однако вынудило нас задуматься над тем, что еще может таиться чуть дальше черты, у которой мы остановились.
И все же где-то останавливаться было надо. Не потому, что больше нечего искать: копай тут еще хоть тысячу лет — все будет город. Просто мы были не вправе ожидать, что шейх Сульман и нефтяная компания станут бесконечно финансировать работы, подчиненные закону убывающей отдачи. И где-то в глубине сознания маячила проблема публикации.
Одному из основателей современной археологии, генералу Питту Риверсу, принадлежат слова: «Открытие начинается только с момента его публикации, а не с момента, когда оно сделано в раскопе»[47]. Теперь, когда мы более или менее сориентировались в бахрейнских древностях, когда у нас появилось, что рассказать, нашим моральным и научным долгом было сделать это, Слишком часты случаи чрезмерных задержек в публикации результатов; бывает, после окончания раскопок проходит не один десяток лет, прежде чем добытый материал становится достоянием других исследователей. Мы вспоминали Ур: через тридцать лет после того, как археологи завершили работы и разъехались по домам, заключительные тома отчета еще не вышли в свет. И это вовсе не из-за непростительной излишней медлительности. Обработка и публикация огромного материала требует и огромного времени. Вот и у нас накапливался громадный материал, на публикацию которого понадобится много лет, и чем раньше мы начнем, тем лучше. Ведь наши ежегодные сообщения в почти никому не известном журнале Ютландского археологического общества содержали очень мало помимо информации об очередном выезде в поле и простого перечня наиболее ярких результатов.
Однако едва мы начали всерьез думать о публикации, как осознали, сколь неполон наш материал по Кала’ат аль-Бахрейну. Мы раскопали два крохотных участка на огромном холме, и у нас не было причин полагать, что эти участки — самые важные. Мы могли охарактеризовать городища по вертикали, но по горизонтали наши знания были далеко не полными. Мы могли говорить о существовании городов I и II — современниках могильных холмов, Барбарского храма и богатого печатями селения вокруг храма на Файлаке, — но нам не были известны размеры этих городов, мы не могли назвать главные здания. Город III, с керамикой касситского периода, дал нам и того меньше, о его существовании мы судили только по ямам, заполненным мусором. Лишь в городе IV мы раскопали важное здание — дворец в центре телля, зато здесь у нас не было никакого материала с окраин. Город V, времен Александра и его преемников, был представлен случайными остатками домов по обе стороны городской стены и на берегу моря, а также толстым слоем мусора выше «дворца»; рядом с четко очерченным и документированным эллинским укреплением на Файлаке он выглядел весьма туманно и неопределенно. И по всему теллю, перекрывая предыдущие следы обитания, был беспорядочно разбросан исламский город VI (XII–XIII столетий), увенчанный выступающим массивом португальской крепости, которая воплощала город VII.
Мы наметили новую серию работ, призванную расширить наши познания о каждом из этих городов, чтобы можно было в разумные сроки подвести итоги, позволяющие опубликовать не только материал какого-то одного примечательного шурфа.
Перед Нами стояли Две первоочередные Задачи. Од-Па — углубиться под центральным «дворцом» на возможно более широкой площади в расчете обнаружить крупные постройки предыдущих периодов. Вторая — исследовать городскую стену с других сторон телля, чтобы определить границы города и различные фазы его обитания. С этой целью мы в новом году перешли на западную окраину телля.
Поразительно, как радикально отличалась здесь вся обстановка. У северной стены мы работали на открытом жгучему солнцу месте: впереди — пологий склон телля, сзади — море. На западной окраине от телля оставалась только узкая полоска. Отвесные башни крепости сурово глядели вниз на стометровое пространство за рвом, дальше телль круто спадал к равнине, и у подножия откоса, преграждая доступ в сады шейха Ибрахима, тянулась колючая живая изгородь.
Шейх Ибрахим — родич правителя и новатор в сельском хозяйстве и промышленности. На юге острова, сразу за некрополем, он наладил промышленное производство извести и гипса, модернизировав местную отрасль, возраст которой, как мы установили, исчислялся четырьмя тысячелетиями. А в своем саду он экспериментировал с плодовыми деревьями и цветами, ввезенными из Флориды и Калифорнии, пытался акклиматизировать цитрусовые, виноград, розы. Гулять в этом саду было сплошным удовольствием, и как только мы разбили свой лагерь, шейх Ибрахим сказал, что ворота сада всегда для нас открыты. Тенистые дорожки протянулись между могучими деревьями лауз и среди зарослей гибискуса, банановых рощиц с огромными пурпурными цветками, кустов перца с отливающими восковым блеском красными цветочками.
Длинные, тонкие папайи с гроздьями зеленых ягод в кроне и молодые цитрусовые, обвешанные тяжелыми желтыми плодами, окаймляли арыки; среди деревьев на поливных участках пышно цвели розы, росли помидоры и люцерна, а на грядках между этими участками были посажены дыни и виноград. Естественно, здесь красовались и финиковые пальмы, которыми не пренебрег бы даже самый увлеченный экспериментатор. Ибо эта пальма — наиболее надежная товарная культура, поставщик дильмунских фиников, которые были столь знамениты в Месопотамии во времена лагашского правителя Гудеа.
Мы копали чуть ли не под сенью сада — на гребне и на крутой кромке телля.
Мы не сомневались, что западная часть городской стены тянется под гребнем, от которого телль круто спадает вниз, и сам этот крутой склон — не что иное, как щебень, осыпавшийся, когда рухнула стена. Оказалось, что это не так. Мы — Свенд Бюэ-Мадсен и я — заложили поперек гребня и вниз по склону две параллельные траншеи в четырех метрах друг от друга. Было задумано проходить слой за слоем, как это было сделано четырьмя годами раньше на северной стене, но в больших масштабах и усовершенствованным методом. Траншеи были только началом. Дойдем до стерильного грунта — зарисуем разрезы по бокам разделяющего их четырехметрового блока, а затем будем срезать его слой за слоем, следя по разрезам, чтобы это делалось чисто и аккуратно.
Как раз этим и был занят Свенд, когда я вернулся с Файлаки. И к этому времени стало ясно, что городская стена проходит не там, где мы думали. Она располагалась дальше, вдоль самого подножия откоса, и верхний ее край залегал ниже уровня, на котором шейх Ибрахим выращивал розы. Мы довели свои траншеи вплоть до садовой ограды и стали копать вглубь по обе стороны стены. Как и в Барбаре, прежде чем выйти на основание стены, надежно покоившееся на скальном грунте, мы углубились на целых три метра ниже современного уровня.
Нам открылось замечательное зрелище. В отличие от северного участка, где наружную облицовку выломали в период Селевкидов для строительства домов, здесь облицовка была цела на всю высоту уцелевшей кладки. От избытка чувств мы прошли от нашего разреза метров десять вдоль фасада стены, чтобы можно было оценить это монументальное сооружение во всем его великолепии. Выложенная из обтесанных под прямым углом больших камней, стена возвышалась над нами так же, как в свое время она возвышалась над дильмунцами, подходившими к своему городу с запада, где располагался Барбарский храм. По другому краю траншеи, со стороны сада, перед нами высились отложившиеся за четыре тысячи лет три метра грунта. По этому грунту, по тому, как он откладывался, нам предстояло выяснить, что, почему и (если получится) когда именно происходило за этот четырехтысячелетний срок.
