В Кувейте все обстояло иначе. Министерство просвещения с самого начала приняло на себя полную ответственность за наши раскопки. Мало того, что оно оплатило все расходы и обеспечило нам роскошный стол и кров, — министерство наняло рабочих и взяло на себя заботу об их жалованьи, питании и жилье. Это избавило нас от кучи хозяйственных дел, ведь на нас теперь работало шестьдесят с лишним человек, куда больше, чем, могла поставить деревня Зор. Должно быть, набор происходил по всему побережью Персидского залива, потому что наши бригады включали представителей всех арабских национальностей, от Ирака до Омана; были представлены даже Аден и Сомали. Среди иракцев нашлись люди, хорошо знакомые с раскопками: до войны они работали с немецкими экспедициями в Уруке. В Зоре всех было разместить негде, и власти разбили палаточный лагерь на равнине между нашими двумя теллями. Продовольствие и пресная вода доставлялись морским путем с материка. Выпади нам самим заниматься всем этим, пришлось бы выделить двух человек только на хозяйственные работы. А так все четырнадцать членов Кувейтской экспедиции могли сосредоточиться на археологии.
Не только члены экспедиции были окружены заботой. Люди министерства взяли под охрану наши объекты. После первого полевого сезона обнесли оградой каждый из раскопов; затем огородили весь район. Для археологов всегда жгучая проблема— куда девать вырытую землю: если не свалишь ее подальше от раскопов, на следующий год непременно окажется, что она лежит как раз там, где надо продолжать копать. Но на Файлаке после каждого полевого сезона включались в работы самосвалы и сбрасывали вырытую землю в Персидский залив.
Словом, обстановка для работы в Кувейте была самая роскошная, что мы, прибывая с Бахрейна, не уставали подчеркивать: никаких проблем, обычно возникающих перед экспедициями. В то же время власти распространили опеку и на материал раскопок. После второго сезона вступил в силу закон о древностях, аналогичный таким же законам в других странах Ближнего Востока. По этому закону все древние предметы, найденные на территории Кувейта, являются собственностью государства и не могут вывозиться без его разрешения. Так и должно быть; нелепо, когда невосполнимые исторические сокровища страны становятся собственностью музея на другом конце земного шара. Но это был первый сезон, когда нам предстояло работать с учетом нового закона, и мы еще не знали, сколь буквально он будет применяться. Мы надеялись, что министерство просвещения поймет: здесь не может быть речи о каком-либо столкновении интересов. Мы отнюдь не пылали желанием наполнить залы нашего музея кувейтскими сокровищами; да у нас просто-напросто не было таких залов. В лучшем случае, когда-нибудь в будущем, когда у нас появится помещение, выставим типичные изделия и керамику всех культур, обнаруженных нами в области Персидского залива, а к тому времени кувейтцы скорее будут сетовать не на то, что нами вывезены предметы, которым надлежит быть в Кувейте, а на то, что мы отвели слишком мало места кувейтской культуре. Нам требовались только образцы для научных исследований — черепки со стратиграфической привязкой, кости животных, образцы почвы и образцы для радиоуглеродного анализа. И в интересах самих же кувейтцев было позволить нам взять с собой в Данию предметы, нуждающиеся в специальной обработке, поскольку ее нельзя было произвести в Кувейте: кость и металл.
К числу таких предметов относилась одна из двух важнейших находок, ради знакомства с которыми мы с П. В., собственно, и прибыли сейчас с Бахрейна. Сидя в креслах в гостиной, мы рассматривали увесистый ком металла, извлеченный Кристианом из ящика с надлежащим ярлыком. Металл отливал пурпупом, но мы знали, что пурпурная окраска означает серебро, и сама форма образца все нам сказала: это был клад, тринадцать серебряных монет, спаянных вместе коррозией. По размеру и весу монет опытный глаз Кпистиана определил, что это греческие тетрадрахмы[43]. Пока они не будут очищены от окислов и разделены, больше ничего сказать нельзя. Монеты могли быть отчеканены самим Александром или кем-нибудь из Селевкидов. Получив ответ, мы сможем с достаточной уверенностью подойти к датировке эллинского поселения на Файлаке.
Клад был обнаружен неделю назад чуть к северу от алтаря перед храмом. По счастливому совпадению именно здесь Кристиан провел разрез в направлении север — юг через алтарь к обоим краям своего широкого раскопа. Так что стратиграфическая позиция клада по отношению к храму не вызывала сомнений. Теперь стену разреза срывали (как раз в ходе этой работы и был найден клал), но зарисовки Кристиана ясно свидетельствовали что клад относится к более позднему периоду, чем храм, он скорее всего принадлежал к тому же времени, что и стены, возведенные впоследствии на окружающем храмовое здание свободном пространстве.
По другую сторону алтаря тот же разрез дал вторую важнейшую находку, которую уж никак не подобало вывозить из Кувейта.
Раскапывая храм, наши археологи были озадачены, когда у юго-восточного угла здания, слева (если стоять липом к храму), наткнулись на каменный блок. Это был странный продолговатый блок с квадратным углублением наверху, словно для столба, явно сохранивший первоначальное положение. И вот явилось объяснение. К югу от алтаря откопали широкую прямоугольную каменную плиту с квадратным выступом на конце, в точности подходящим к упомянутому углублению. Очевидно, в свое время плита была установлена вертикально перед входом в храм. А на поверхности плиты строчка за строчкой читалась греческая надпись.
Надпись длинная, сорок три строки, и пока наш фотограф Леннарт Ларсен старательно переснимал ее под всевозможными углами и при разном освещении, чтобы лучше выявить буквы, а наш реставратор Гюннар Ланге Корнбак готовился сделать каучуковый слепок для последующего изучения, Кристиан делал все возможное, чтобы без словаря прочесть написанное. Это было непросто, потому что плита сильно пострадала от выветривания, к тому же, когда ее сняли с постамента и бросили около алтаря, она разбилась на семь кусков, причем часть поверхности отслоилась. Все же некоторые фразы и общий смысл надписи можно было истолковать.
Первые шесть строк представляли собой послание от некоего Анаксарха. За небольшим просветом следовало другое послание, адресованное Анаксарху от Икадиона. После приветственного вступления шли единственные две строки, читавшиеся относительно свободно: «Царь проявляет заботу об острове Икарос, ибо его предки…». Дальше надпись была повреждена, и в каждой строке можно было разобрать лишь одно-два слова. Часто упоминался храм и ритуалы; говорилось о «жителях острова» и о «послании».
Судя по всему, Анаксарх, местный правитель, получил послание от вышестоящего сановника Икадиона, который именем царя предписывал ему построить — или содержать в хорошем состоянии — храм на острове Икарос. В свою очередь, Анаксарх переправил это послание коменданту Файлаки со своим сопроводительным письмом, приказывая выполнить предписания царя, после чего высечь текст обоих посланий на камне, а камень установить перед храмом. Другими словами, мы нашли документ, удостоверяющий закладку храма.
Естественно, Кристиан очень старался найти в надписи дату или же имя царя, проявлявшего заботу об острове Икарос, но ни того, ни другого отыскать не удалось. Впрочем, мы и так получили важнейшую информацию: теперь нам было известно, что мы находимся на острове Икарос.
Мы давно это подозревали. И чтобы объяснить — почему, понадобится еще одно отступление, которыми эта книга поневоле изобилует.
Как только на Файлаке были обнаружены следы эллинов, мы от поисков клинописных упоминаний Дильмуна перешли к поискам упоминаний Персидского залива у античных авторов. Таких упоминаний оказалось изрядное число.
На протяжении пяти веков, с конца IV в. до н. э. и примерно до 200 г. н. э., больше десятка авторов — историков, географов, ботаников, просто путешественников и мореплавателей — записывали все, что им удавалось узнать о Ближнем Востоке, области, расположенной к югу от империи Александра, а затем на восток от Римской империи. И все они, кто коротко, кто более пространно, упоминали в своих обзорах Персидский залив. Почти половина этих трудов не дошла до наших дней, но их цитируют, порой дословно, более поздние авторы, так что в принципе, наверное, мало что было утеряно полностью. Как Страбон, живший во второй половине I в. до н. э. и написавший на греческом языке «Географию», так и живший столетием позже Плиний, автор латинской «Естественной истории», подробно рассказывают о Персидском заливе, опираясь на не дошедшие до нас труды трех-четырех авторов двух предшествующих столетий. Описание аравийских берегов залива в этих трудах не во всем совпадает, и там можно встретить названия бухт и мысов, которые сегодня идентифицировать трудно. Но оба автора упоминают остров «Ихара», расположенный неподалеку от устья Евфрата (правда, других сведений не приводят). Говорят они и о лежащем дальше на юг острове Тилос; по всем данным, речь идет о Бахрейне. Это отождествление давно признано точным, о чем мы знали задолго до начала работ на Файлаке. Оно подтверждается тем, что упоминается также лежащий рядом с Тилосом островок Арадус; а всем нам была знакома деревня Арад на острове Мухаррак, соединенном дамбой с Манамой на Бахрейне. Известны попытки вывести происхождение названия Тилос от слова «Дильмун» (причуды вавилонского письма вполне допускают прочтение «Тильмун»), однако возможные связи тут слишком неубедительны, чтобы принять такой вариант.
