Роулинсон утверждал, что Бахрейн — это и есть Дильмун.
Боюсь, нам следует поподробнее остановиться на доказательствах. Ибо позднее многие весьма авторитетные исследователи оспаривали вывод Роулинсона. Саргон Ассирийский говорит, что он подчинил своей власти «Бит-Иакин на берегу Горького моря до самых границ Дильмуна». Дальше он сообщает, что покорил «Бит-Иакин, север и юг страны», вплоть «до четырех городов на эламской границе», после чего повелел одному из своих полководцев воздвигнуть крепость у «Саглата, на эламской границе». Лишь после этого читаем, что «Упери, царь Дильмуна, обитель которого находится, словно рыба, в тридцати двойных часах посреди моря восходящего солнца… прислал свои дары».
Отсюда следуют два вывода. Во-первых, хотя царь Дильмуна жил на острове (словами «словно рыба» и «посреди моря» было принято обозначать острова), его владения включали также часть материка, раз у них была общая граница с Бит-Иакином. Во-вторых, чтобы решить, где помещалась эта материковая область, важно определить местонахождение Бит-Иакина. Таблички содержат достаточно указаний на то, что Бит-Иакин находился к югу от Вавилонии. К тому же Саргон сообщает нам, что эта страна помещалась «на берегу Горького моря» и у нее была общая граница не только с Дильмуном, но и с Эламом. Элам, вне всякого сомнения, размещался на территории нынешнего Ирана; его столица Сузы находилась примерно в 320 километрах па восток от Вавилона. Спрашивается, какой берег Горького моря занимал Бит-Иакин — северный, то есть персидский, или же южный, аравийский? Ведь Дильмун надо искать там же, где Бит-Иакин. И еще есть одно осложнение: возможно, само Горькое море (Персидский залив) во времена Саргона Ассирийского простиралось в устье Евфрата и Тигра дальше, чем в наши дни.
Нам теперь легче ответить на эти вопросы, чем было Роулинсону восемьдесят с лишним лет назад. В прошлом веке полагали, что Персидский залив в древности входил на земли Месопотамии на добрую сотню километров дальше, чем ныне. Однако последние геологические исследования точно показали, что эта гипотеза, до сих пор приводимая во многих учебниках, неосновательна и мы вправе считать нынешнюю береговую линию северной части Персидского залива практически такой же, какой она была во времена Вавилонии. А в двадцатых годах нашего столетия из летописей Синаххериба были добыты новые сведения о географическом положении Бит-Иакина.
Синаххериб — сын и преемник Саргона Ассирийского; заняв престол в 705 г. до н. э., он вскоре был вынужден выступить против того же Меродах-Баладана, царя Бит-Пакина, который восставал против его отца. Ему, как он сообщает, также удалось покорить Бит-Иа-кин и дойти до моря. После чего жители прибрежных городов сели па корабли и пересекли море, ища убежища в Эламе. Стало быть, приморские области Бит-Иакина находились на аравийской стороне залива, а упомянутая Саргоном Ассирийским общая граница с Эламом помещалась к северу от залива, где-то в низовьях Евфрата и Тигра. Тогда материковый Дильмун следует искать на аравийском побережье к югу от Бит-Иакина.
К сожалению, мы и теперь не можем точно указать местоположение Дильмуна. Знаем только, что его территория включала часть материковой Аравии с выходом в залив и по меньшей мере один остров в Персидском заливе. Конечно, мы располагаем цитированным выше свидетельством Саргона, что расстояние до обители Упери составляло «тридцать двойных часов». Ноют этого нам не легче. Во-первых, цифры в летописях ассирийских царей редко заслуживают доверия; во-вторых, пусть даже нам известно, что до островной столицы Дильмуна было тридцать двойных часов пути, — мы не знаем, откуда считать. Да и сама мера длины не слишком точна. Пользуясь наличными данными, остается предположить, что тридцать двойных часов следует отмерять от «Саглата, на эламской границе», куда, судя по всему, дильмунский царь Упери направил свои дары. И хотя нам неведомо, где был Саглат, он не мог находиться очень далеко к северу от побережья. От северной излучины Персидского залива до Бахрейна около 480 км. «Двойной час» подразумевает путь, проходимый за два часа; обычно речь идет о пеших переходах. Но тогда Бахрейн окажется слишком далеко; правда, разницу вполне можно объяснить неточностью ассирийских мер. Если же двойной час в применении к морю означает два часа плавания (а я не уверен, что филологи одобрят такое предположение), расстояние указано с поразительной — точностью. При северном ветре, дующем четыре дня из пяти в Персидском заливе, скорость восемь километров в час вполне достижима; нынешние арабские доу, наверно более быстроходные, чем были суда трехтысячелетней давности, проходят путь от Шатт-эль-Араба до Бахрейна примерно за двое суток.
Вот мы и пришли к выводу, что — если не сбрасывать совершенно со счетов единственную доступную нам географическую информацию — отождествление Дильмуна с Бахрейном, предложенное Роулинсоном, лучше всего согласуется с фактами. Только надо помнить, что Дильмун не ограничивался Бахрейном, он включал также какую-то часть Аравийского полуострова.
Нетерпеливый читатель расстался со мной и П. В. в тот момент, когда мы готовились приступить к исследованию Бахрейна. Но я надеюсь, что после долгого отступления в этой главе мы с вами лучше представляем, что нам предстояло искать. Ведь если Бахрейн — Дильмун или хотя бы резиденция царей Дильмуна, можно было рассчитывать, что мы найдем дильмунские поселения, возможно, даже города, датируемые известным нам периодом существования Дильмуна, т. е. периодом примерно от 2300 г. до н. э., когда правил Саргон Аккадский, приблизительно до 700 г. до н. э., когда правил Саргон Ассирийский. Но и эти временные границы можно раздвинуть, ибо после сообщений Дюрана и Роулинсона найдены другие надписи, упоминающие Дильмун. Мы знаем, что впервые это название появляется на табличке царя Урнанше, правителя Лагаша на юге Вавилонии, жившего около 2520 г. до н. э. и утверждавшего, что «корабли Дильмуна из чужих стран доставили мне дань в виде леса». А самое последнее упоминание — в официальном документе, датируемом одиннадцатым годом правления царя Вавилонии Набонида (соответствует 544 г. до н. э.), где говорится о некоем «правителе Дильмуна».
Выходит, Дильмун существовал, во всяком случае, около двух тысяч лет, так что любые находки на Бахрейне, относящиеся к этому периоду, должны были касаться дильмунской истории. И мы приступили к поискам Дильмуна.
Был ясный ветреный день. Вторая половина декабря, скоро рождество. И непривычное для мягкой бахрейнской зимы похолодание. Высоко в светло-голубом небе парили облака. Обычную мглу, застилающую дали, унесло, и через узкий пролив на западе отчетливо просматривались коричневато-желтые берега Саудовской Аравии. Километрах в двух позади нас, где кончалась проложенная нефтяной компанией дорога, на фоне желтого пустынного песка выделялась синяя коробка нашего фургона. Впереди до самого горизонта тянулись песчаные холмы и сухой кустарник; где-то за ними торчали скалы, обрамляющие котлован в сердце острова. Мы направлялись к расположенным вдали от поселений развалинам в юго-западной части пустыни, которые высмотрели на аэрофотоснимках.
П. В., шедший первым, вдруг нагнулся, потом повернулся ко мне, держа что-то в вытянутой руке.
— Мы отклоняемся от курса, — сказал он, роняя на мою протянутую ладонь осколок кремня.
Здесь следует объяснить, что археологи делятся на две основные группы. Одни помешаны на черепках, другие на кремне. Я принадлежу к первой категории, а П. В. при всей его разносторонности — ко второй. У настоящего любителя кремневых изделий совершенно особое зрение. Мало того, что он распознает обработанный камень на таком расстоянии, когда заведомо невозможно вообще отличить кремень от другого камня, — я убежден, что он видит его под землей на глубине до пяти сантиметров. Кусочек кремня, который подобрал П. В., не оставлял никаких сомнений. Пусть это был всего-навсего отщеп, другими словами, осколок, отскочивший при изготовлении какого-то орудия, — типичный бугорок свидетельствовал об ударе, который мог быть нанесен только рукой человека. Мы обнаружили бахрейнскую культуру каменного века.
