Мать недоуменно переводит взгляд на Мэла.

Он невозмутимо машет рукой.

- Не обращай внимания, мам! У неё стадия отрицания. Скоро смирится.

Вот же… этот невыносимый человек вообще знает слово «нет»?! Такое чувство, что этого слова просто-напросто не существует в его лексиконе.

Он впервые поворачивается ко мне. Глаза в глаза. Наши взгляды сталкиваются. Мой растерянный и его – смеющийся. Я смотрю на него и вижу в совершенно новом свете. Словно все те мелочи, которые меня подсознательно цепляли и заставляли волноваться, сложились в единую картину.

Значит, мне не показалось, что он напомнил мне Бьёрна. Просто думала, идиотка, что все таарнцы похожи – а это было семейное сходство.

Неловкая сцена прерывается самым неожиданным образом.

В воздухе между мной и Мэлом вспыхивает облако синего тумана. Он приобретает очертания невысокой человеческой фигуры. Из которой материализуется девчушка лет семи, одетая в просторное тёмно-серое одеяние до пола, напоминающее здоровенную рубаху, в которую её хрупкая фигурка закутана, как спящая летучая мышь в крылья. У нее копна тёмных кудрей… и конечно же, разумеется, ярко-синие глазищи в пол-лица.

Ребёнок смотрит на меня слишком серьёзным для своего возраста взглядом. А потом изрекает вердикт:

- Блондинка! И почему я не удивлена. Вот бы хоть раз брюнетка, или лучше рыжая!

Меня будто окатывает ведром ледяной воды. Что-то противно бьёт в солнечное сплетение.

Перевожу пристальный взгляд на Мэла.

- А говорили, в первый раз девушку приводишь.

Он выдерживает мой взгляд прямо и не отводя свой, как невинная колдунья на допросе у инквизитора.

- А ты говорила, что ты не моя девушка. Вредина, поверь, действительно в первый раз!

- Остальных не приводил, - меланхолично замечает дитя. Лицо Мэла приобретает неописуемое выражение – как будто прямо сейчас ему невыносимо жаль, что детей нельзя шлёпать. Впрочем, может у них в Таарне какие-то свои правила?

Он аккуратно берёт сестру за плечи, разворачивает, и с придачей лёгкого ускорения направляет в сторону матери, которая вернулась к тексту.

- Иди-ка, мелочь, погуляй! Если не видишь, тут взрослые разговаривают.

Сощуриваю глаза.

- Зачем ты? Я бы, например, с огромным удовольствием лучше с ней поболтала. Так кого ты там «не приводил»?

- Мирей, дорогая, помоги мне с хлебом! – поспешно просит мать и протягивает к ней руку.

«Хлопок» в воздухе – и ребёнок перемещается на несколько шагов к ней ближе.

- Выпендрёжница мелкая, - фыркает Мэлвин и усаживается на лавку рядом со мной, перекинув ногу, как на лошадь. Я выпрямляюсь гордо и делаю вид, что не замечаю, что он слишком близко.

В то время, как всю меня внутри терзает и сжигает странная злость, которая требует выхода. Но я в гостях, поэтому стараюсь держаться. Хотя больше всего хочется запустить в Мэла чем потяжелее, чтобы стереть с его лица вот эту ухмылку, с которым он любуется моим раскрасневшимся сердитым лицом. Я абсолютно точно знаю, что мои щёки предательски алеют, судя по тому, како жар ощущаю на них. Хочется приложить ладони и остудить. Но я изо всех сил пытаюсь не вести себя как ревнивая дура, которой, без сомнения, не являюсь.

Просто если я чего-то ненавижу в своей жизни, так это мужики-бабники.

От них девушкам нет ничего, кроме горя.

И с самого начала я подозревала, что Мэл – именно из этой породы мужчин, которая никогда, никогда, никогда не меняется. Каждый раз, как только он умудряется усыпить мою бдительность, какая-нибудь мелочь снова выдаёт его натуру. И мой разум всячески старается напомнить глупому сердцу – успокойся! Мы же с тобой не хотим, чтобы тебе было больно снова.