К тому же распределение через Антверпен было эффективным для Северной Европы. За несколько лет венецианская монополия была там сломлена, по крайней мере нарушена. В то же время широкий поток меди и серебра переориентировался с Венеции на Лисабон. В 1502–1503 гг. только 24 % венгерской меди, экспортированной Фуггерами, поступило в Антверпен; в 1508–1509 гг. соотношение составило 49 % для Антверпена, 13 % для Венеции ²²⁸. Что же касается серебра, то в 1508 г. официальное уведомление правительства Нидерландов оценивало примерно в 60 тыс. марок²²⁹ вес металла, проследовавшего транзитом через Антверпен в Лисабон: Запад лишался своего белого металла в пользу португальского [торгового] кругооборота. Так что немецкие купцы оказались в сердце бума, вознесшего Антверпен, будь то Шетцы из Ахена, центра производства меди²³⁰, или аугсбургские Имхофы, Вельзеры, Фуггеры. Их прибыли накапливались: с 1488 по 1522 г. Имхофы ежегодно увеличивали свой капитал на 8,75 %, Вельзеры — на 9 % (с 1502 по 1517 г.), а Фуггеры — в целом на 54,5 % (с 1511 по 1527 г.)²³¹. В таком быстро менявшемся мире итальянские фирмы сталкивались с тяжкими трудностями: Фрескобальди обанкротились в 1518 г., Гуальтеротти ликвидировали свои предприятия в 1523 г.²³²

Очевидное процветание Антверпена завершится, однако, складыванием подлинного денежного рынка лишь с опозданием. Такой рынок может существовать, лишь будучи связан с кругооборотом векселей, платежей и кредита во всех европейских пунктах и рынках, где производилась ремиссия (особенно в Лионе, Генуе, на кастильских ярмарках), и Антверпен лишь замедленно туда внедрялся. Например, с Лионом, который тогда руководил всей этой игрой, он оказался связанным только к 1510–1515 гг.²³³

А затем начиная с 1523 г. для Антверпена начались мрачные годы. Войны между Валуа и Габсбургами в 1521–1529 гг. парализовали международную торговлю и рикошетом создали стеснения для антверпенского денежного рынка, который только начинался. В 30-е годы расстроился рынок перца и пряностей. Прежде всего Лисабон вновь взял на себя роль перераспределяющего: Фландрская фактория (Feitoria de Flandres) утратила смысл своего существования и в 1549 г. была ликвидирована²³⁴. Может быть, как предположил В. Магальяйс-Годинью,²³⁵ из-за того, что Португалия нашла рядом с собой — в Севилье — американский белый металл, тогда как немецкие рудники находились на спаде и начиная с 1535 г.²³⁶ почти что прекратили производство [серебра]. Но главным образом потому, что сказалась реакция Венеции: поступавший с Леванта перец, который Венеция продавала, был дороже лисабонского, но лучше по качеству²³⁷ и к 30-м годам XVI в., а еще больше после 1540 г. венецианские закупки на Ближнем Востоке возросли. В 1533–1534 гг. в Лионе²³⁸ Венеция присвоила 85 % торговли перцем. Конечно же, Лисабон не прекратил свои поставки в Антверпен, где португальский перец по-прежнему будет оживлять рынок: с ноября 1539 по август 1540 г. у острова Валхерен бросили якорь 328 португальских судов ²³⁹. Но при новой конъюнктуре перец не был более уже в такой мере двигателем, не имевшим себе равных. Португалии не удалось обеспечить себе монополию на него. Произошел раздел рынка с Венецией почти поровну, и раздел этот каким-то образом закрепился. И наоборот, ничто не мешает думать, что короткий спад середины XVI в. не сыграл также своей роли в затруднениях Антверпена.

Вторая удача Антверпена

Что снова вывело Антверпен на подъем, так это рост импорта американского белого металла через Севилью. В 1537 г. серебро в Испании было достаточно обильно, чтобы заставить правительство Карла V повысить курс золота: соотношение золото — серебро стало тогда не 1 к 10,11, а 1 к 10,61²⁴⁰. Такой приток богатств придал Испании (следовало бы сказать— Кастилии) новое политическое и экономическое измерение. Габсбурги в лице Карла V оказались одновременно господами Испании, Нидерландов, Империи, Италии, где они прочно доминировали с 1535 г.²⁴¹ Вынужденный производить платежи по всей Европе, император с 1519 г. был привязан к аугсбургским купцам-заимодавцам, подлинной столицей которых оставался Антверпен. Именно Фуггеры и Вельзеры мобилизовывали и доставляли необходимые суммы, без чего не было бы имперской политики. В таких условиях император не мог обойтись без услуг антверпенского денежного рынка, образовавшегося как раз между 1521 и 1535 гг., в трудную пору вялой торговли, когда займы государю утвердились в качестве единственного плодотворного использования капиталов, которые обычно ссужались под процент, превышающий 20 ²⁴².

И тогда с Испанией произошло то же, что произошло с Португалией. Перед лицом своей новой задачи по ту сторону Атлантики — эксплуатации и строительства Америки — она обретала необходимый вес и выполняла свой долг с разнообразной помощью всей Европы. Ей нужны были лес, брусья, смола, суда, пшеница и рожь стран Балтийского бассейна; для переправки в Америку ей требовались промышленные изделия, холсты, легкие сукна, скобяной товар Нидерландов, Германии, Англии, Франции. Порой — в огромных количествах: в 1553 г.²⁴³ из Антверпена в Португалию и Испанию было отправлено больше 50 тыс. штук холста. Зеландские и голландские корабли с 1530 г. и наверняка с 1540 г. сделались хозяевами связей между Фландрией и Испанией с тем большей легкостью, что корабли Бискайского залива оказались отвлечены в сторону Пути в Индии (Carrera de Indias), и пустоту, создавшуюся в мореплавании между Бильбао и Антверпеном, нужно было заполнить. Так что ничего не было удивительного, если Карл V мобилизовал в 1535 г. против Туниса, а в 1541 г. против Алжира десятки и десятки голландских урок^*BG для перевозки людей, лошадей, боеприпасов и продовольствия… Бывало даже, что корабли с Севера реквизировались ради увеличения флотов Пути в Индии²⁴⁴. Невозможно сказать (но мы к этому еще вернемся²⁴⁵), насколько такая победительная связь Севера с Пиренейским полуостровом была важна в истории Испании и всего мира.

Взамен Испания отправляла в Антверпен шерсть (которая выгружалась еще в Брюгге²⁴⁶, но сразу же поступала в город на Шельде), соль, квасцы, вино, сушеные фрукты, растительное масло плюс заморские продукты вроде кошенили, американского красильного дерева, сахара Канарских островов. Но этого было недостаточно, чтобы сбалансировать обмен, и Испания уравновешивала свой баланс отправками серебряных монет и слитков, зачастую перечеканивавшихся на антверпенском Монетном дворе²⁴⁷. Именно американское серебро и испанские купцы в конечном счете вновь оживили жизнь города. Юному Антверпену начала столетия, португальскому и немецкому, пришел на смену «испанский» город. После 1535 г. порождавший безработицу развал в делах сошел на нет. Преобразование шло в хорошем ритме, и все извлекали из этого уроки.

_{Вид Антверпена около 1540 г. Антверпен, Национальный морской музей (National Scheepvaartmuseum).}

Промышленный город Лейден, забросив крытый рынок, который он создал в Амстердаме в 1530 г. ради продажи своих сукон в Прибалтийских странах, в 1552 г. открыл другой — в Антверпене, имея в виду на сей раз рынки Испании, Нового Света и Средиземноморья²⁴⁸.

Бесспорно, на 1535–1557 гг. пришелся наивысший взлет Антверпена. Никогда город не был таким процветающим. Он не переставал расти: в 1500 г., в начале его великого успеха, он едва насчитывал 44–49 тыс. жителей; вне сомнения, до 1568 г. эта численность превысит 100 тыс. человек. Число домов города увеличилось с 6800 до 13 тыс., в общем удвоилось. Новые площади, новые прямолинейные улицы (общей длиной почти в 8 км), создание инфраструктуры и экономических центров усеяли город строительными площадками²⁴⁹. Торжествовали роскошь, капиталы, промышленная активность, культура. Разумеется, при наличии и оборотной стороны медали: роста цен и заработной платы, углублявшегося разрыва между богатыми, становившимися еще богаче, и бедными, которые делались еще беднее, увеличения численности пролетариата неквалифицированных тружеников — носильщиков, крючников, посыльных… Расстройство потихоньку проникало в могущественные ремесленные цехи, где наемный труд начал брать верх над трудом свободным. В цехе портных в 1540 г. насчитывалось больше тысячи неквалифицированных или полуквалифицированных рабочих. Мастер получил право нанимать 8, 16, 22 работников; мы далеки здесь от ограничительных мер, действовавших некогда в Ипре²⁵⁰… В новых отраслях образовывались мануфактуры: рафинадные заводы (соляные и сахарные), мыловаренные заводы, красильни; их владельцы нанимали голытьбу за смехотворно низкую заработную плату, самое большее — 60 % заработка квалифицированного рабочего. Нет никакого сомнения, масса неквалифицированных рабочих ограничивала возможность забастовок, остававшихся оружием квалифицированных рабочих. Но за отсутствием забастовок возникали и будут возникать волнения, насильственные мятежи.