Золото и серебро, сила или слабость?
Нам говорят, что Европа, Америка, Африка, Азия дополняют друг друга. Столь же справедливо было бы утверждать, что мировая торговля старалась сделать их взаимодополняющими и часто в этом преуспевала. Дальний Восток в целом не воспринял европейские изделия с тем неистовством, с тем аппетитом, какие Запад очень рано обнаружил по отношению к перцу, пряностям или шелку. Поскольку торговый баланс требует, чтобы один предмет пристрастия обменивался на другой, Азия со времен Римской империи приняла эту игру лишь в обмен на драгоценные металлы, золото (предпочитаемое на Коромандельском береге) и в особенности серебро. В частности, Китай и Индия сделались, как это уже сотню раз говорилось, кладбищем драгоценных металлов, которые обращались по всему свету. Эти металлы поступали туда и более оттуда не выходили. Такая любопытная константа предопределяла для Запада кровотечение в виде драгоценных металлов, уходивших на Восток, в чем некоторые хотят видеть слабость Европы к выгоде Азии и в чем я усматриваю, как я уже говорил, средство, какое использовали европейцы в Азии, как и в других местах, и даже в Европе, чтобы открыть себе особенно доходный рынок. И средство это в XVI в. приобретет необычный размах благодаря открытию Америки и подъему добычи на рудниках Нового Света.
Белый металл Америки достигал Дальнего Востока тремя путями: дорогой через Левант и Персидский залив (относительно которой историки Индии открыли нам, что еще в XVII и XVIII вв. она была самой важной, в том что касается их страны), дорогой вокруг мыса Доброй Надежды и дорогой манильских галионов. Совершенно особый случай Японии (она обладала месторождениями серебра, которые порой играли роль во внешних обменах) мы оставляем в стороне; почти весь белый металл, что обращался на Дальнем Востоке, был европейского происхождения, т. е. американский. Следовательно, рупии, которые какой-нибудь европеец занимал у индийского менялы или банкира, были в итоге некоей расплатой: то был белый металл, более или менее давно импортированный европейской торговлей.
Штурм и взятие голландцами в 1606 г. Тидоре, одного из Молуккских островов, удерживавшегося португальцами. В правой части документа шлюпки доставляют на берег штурмующие войска. Собрание фонда «Атлас ван Столк».
Но ведь (мы еще вернемся к этому) такое поступление драгоценных металлов было необходимым для функционирования оживленнейшей экономики Индии и, вне сомнения, экономики Китая. Когда индийские корабли, приплыв из Сурата в Моху, по какому-то неудачному стечению обстоятельств не встречались там с кораблями Красного моря, груженными золотом и серебром, то в Сурате, долго бывшем господствующим центром индийской экономики, наступал кризис. В этих условиях не будет преувеличением полагать, что Европа, вкладывавшая в азиатскую торговлю лишь свою страсть к роскоши, держала в руках благодаря белому металлу регулятор экономик Дальнего Востока, что она занимала по отношению к ним позицию силы. Но ощущалось ли это превосходство, использовалось ли оно сознательно? В этом мы усомнимся. Европейские купцы для продолжения своей прибыльной торговли с Азией сами находились во власти поступления в Кадис американского серебра, всегда нерегулярного, порой недостаточного. Необходимость изыскивать любой ценой монеты, потребные азиатской торговле, могла восприниматься только как рабская зависимость. Особенно с 1680 по 1720 г.398 металл сделался сравнительно редок, его цена на рынке превышала цену, предлагаемую монетными дворами. Результатом явилась фактическая девальвация решающих монетных единиц, фунта стерлингов и флорина, и ухудшение для Голландии и Англии условий торговли, обмена (terms of trade) с Азией399. Если белый металл и даровал привилегии Западу, он создавал ему повседневные трудности и неопределенность.
Воинственное прибытие, или Не такие купцы, как другие
Европейцы с самого начала располагали и другим превосходством, на сей раз — осознанным, без которого ничто не смогло бы начаться. Этим преимуществом, которое над всем властвовало или по крайней мере все позволяло, был военный корабль Запада — удобный в управлении, способный идти против ветра, оснащенный многочисленными парусами, вооруженный пушками, сделавшимися еще более эффективными после широкого использования орудийных портов. Когда в сентябре 1498 г. флот Васко да Гамы покидал окрестности Каликута, он натолкнулся на восемь больших индийских судов, явившихся его перехватить. Суда эти быстро обратятся в бегство, одно из них будет захвачено, семь остальных выбросятся на песок пляжа, к которому португальские корабли не могли приблизиться, так как глубина была для них недостаточной400. Кроме того, морские нравы индийцев всегда были одни из самых миролюбивых. Из такой невоинственной традиции мы знаем лишь одно исключение — империю Чола на Коромандельском береге, которая в XIII в. создала внушительный флот, несколько раз захватывала Цейлон, Мальдивские и Лаккадивские острова и по своему желанию разрезала Индийский океан надвое. В XVI в. это прошлое было забыто и, невзирая на присутствие на иных берегах пиратов, встречи с которыми, впрочем, легко было избежать, торговые корабли никогда не ходили в составе вооруженных конвоев.
Это облегчит задачу португальцев и их преемников. Неспособные овладеть сухопутным массивом Дальнего Востока, они без труда завладели морем, пространством связей и перевозок. Разве оно не давало им главное? «Ежели вы сильны в том, что касается кораблей, — писал Франсишку Алмейда королю в Лисабон, — коммерция Индий принадлежит вам; ежели вы в сей области не сильны, какая-нибудь крепость на материке мало вам поможет»401. По мнению Албукерки, «ежели по случайности Португалии суждено было бы потерпеть поражение на море, наши индийские владения не в состоянии были бы продержаться ни одного дня сверх того, что пожелали бы терпеть местные властители»402. В следующем столетии начальник голландской базы в Хирадо (Япония) держал в 1623 г. те же речи: «У нас нет достаточной силы, чтобы закрепиться на суше, разве только под защитою флота»403. А один китаец из Макао сокрушался: «Едва португальцы станут питать какие-то дурные намерения, мы сумеем их взять за горло. Но ежели они находятся в открытом море, какими средствами сможем мы их наказать, удержать их под контролем и от них оборониться?»404 И точно так же думал в 1616 г. и Томас Ру, посол Ост-Индской компании при дворе Великого Могола: «Ежели вы ищете прибыли, держитесь сего правила: ищите ее на море и в мирных обстоятельствах торговли; ибо нет сомнения, что было бы ошибкою держать гарнизоны и сражаться в Индиях на суше»405.
Эти размышления, имеющие значение максим, следует истолковывать не как волю к миру, но как ясное сознание на протяжении многих лет того, что любая попытка территориального завоевания оказалась бы из числа самых рискованных. И все же с самого своего начала европейское вторжение бывало, когда предоставлялся случай, агрессивным и жестоким. В грабежах, в воинственных действиях и прожектах недостатка не было. В 1586 г., перед самым походом Непобедимой Армады, Франсиско Сардо, испанский губернатор Филиппин, предлагал свои услуги для завоевания Китая с 5 тыс. человек; позднее на островах Индонезии, господствовать над которыми было проще, чем над континентом, конструктивная политика Куна [генерал-губернатор Нидерландской Индии. — Ред.] проходила под знаком силы, колонизации, под угрозой палки406. А в конечном счете, хотя и с запозданием, придет и час территориальных завоеваний — с появлением Дюплекса, Бюсси, Клайва…
Еще до этого взрыва колониализма европеец использовал свое подавляющее превосходство на море или действуя с моря.
