Еще дальше, теряя в высоте, но все такой же раскидистый, виргинский дуб, кажущийся теперь приземистым, простирается до южной половины плато Эдуардс, бесспорно украшая собой ландшафт. Здесь он проявляет свойство разрастаться горизонтально до тех пор, пока вес листвы не прижмет вершины ветвей к земле на расстоянии метров пятнадцати от ствола. Он словно опирается ветвями о землю. Однако кое-где на плато этот гигант выглядит обыкновенным кустарником.
Техасский белый дуб (Q. Breviloba) также принимает удивительные формы, покидая берега реки, поднимаясь вдоль притоков и взбираясь, наконец, по горным склонам с мелким почвенным слоем и недостатком влаги, — конечно, здесь он не в силах выдержать конкуренции с местной растительностью. На известняковых хребтах он превращается в настоящего карлика. Но в тенистых овражках, где процветают ильм плотнолистный, зеленый ясень, пекан и другие тенистые растения, белый дуб предпринимает безнадежные попытки обрести место под солнцем. Он изгибается в поисках солнечного света, но недостаточно решителен и часто терпит поражение, оттесняемый другими растениями. Изгоняемый то туда, то сюда, белый дуб в конце концов настолько деформируется, что в нем уже и дерева-то не узнать: ствол его изогнут и скручен, как тело раненой змеи.
Так же ведет себя и мерилендский дуб: покидая свои родные песчаные почвы и поселяясь на известняковых холмах, он становится падуболистным дубом не более шести метров высотой.
И наконец, последняя метаморфоза рода Quercus по мере его продвижения на запад в равнинных, а не в горных условиях — это дуб Хаварда, самая удивительная его форма. Ставший тут не выше травы, возможно, это самый последний дуб в мире, разделяющий с мескитовым деревом стерильные пески и, несмотря на страшные ветры, удерживающий дюны в сравнительно стабильном состоянии.
Здесь я встретил вполне обычных свиней, кормящихся желудями этого пигмейского белого дуба. Я последил немного за огромной маткой с одиннадцатью поросятами, едва прикасавшейся носом к поверхности песка, — очевидно, в поисках чего-то. Оказалось, воды. Вскоре она начала рыть песок своим длинным, энергичным рылом и раскопала источник кристально чистой воды. Этот факт был для меня равносилен библейскому чуду изведения воды из скалы. Свинья и ее хорошо воспитанное потомство пили, едва прикасаясь к воде, — так, как поступают свиньи на свободном выпасе. Всякое свинство, хватанье пищи и привычка к грязи приобретаются этим животным в условиях его содержания в отвратительных тесных свинарниках.
Когда все семейство не спеша, маленькими глотками, удовлетворило свою жажду, свинья залегла в источник, охлаждая сначала свой живот, а потом поворачиваясь то на один, то на другой бок, чтобы как можно выше омыть животворной прохладой туловище. Освежившись, она с подозрением оглядела меня и двинулась дальше, успокаивая свой выводок похрюкиванием. Поросята старались потеснее сгрудиться вокруг нее: во-первых, рядом оказалось плотоядное существо — человек, а дальше — и хитрый койот, и оба наверняка не прочь утащить какого-нибудь отбившегося от стаи слишком смелого сосунка. Свинья с поросятами довольно быстро исчезла среди дюн, и текучий песок вновь закрыл источник воды, чтобы профильтровать ее и сохранить чистой для очередного жаждущего. Говорят, свиньи быстро наращивают здесь сало, кормясь желудями и запивая их водой из найденных источников.
Когда-то, еще при первых раскопках, антропологи тут были озадачены находками следов индейских стоянок — осколками кремня, посудой, наконечниками стрел. Там, где нет воды, такого обычно не находят. Удивлялись они до тех пор, пока не обнаружили источники в полуметре под поверхностью сухих сыпучих песков…
Окончательно от благоразумной свиньи меня отвлек кактусовый вьюрок, поправлявший свое гнездо. Раньше я всегда считал крапивников очень маленькой птицей. В детстве помню техасского крапивника Бевика, маленького, подвижного, серого, как пересмешник, и похожего на него оперением, если не считать пятен на крыльях пересмешника. Знал я и каролинского крапивника, он немного крупнее, богаче раскрашен и лучше поет. Знаком был мне и каньонный крапивник — так же, как и скалистый, он вечно сует нос в чужие дела. Как-то я видел мельком болотного крапивника. А с поздней осени до ранней весны у нас в Центральном и Восточном Техасе обитает зимний обыкновенный крапивник, самый крошечный из всех: если не считать перьев, он не крупнее большого пальца.
Но здесь, в зарослях мескитового дерева, среди песков, среди других чудес я увидел крапивника огромного, почти как дрозд. Он кричит голосом, который издали можно принять за лай рассерженного грызуна. Маленький зимний (обыкновенный) крапивник мог бы укрыться под крылом этой птицы; обыкновенный крапивник лишь немного длиннее, чем хвост этого гигантского вида.
На том же мескитовом дереве было еще три гнезда, каждое — с боковым входом, и каждое — больше человеческой головы. Я решил, что впервые встретил колонию гнездующихся крапивников. Однако Мириам Бейли сообщила мне, что я не первый делаю этот ошибочный вывод. На самом деле в кустарнике было лишь одно настоящее гнездо — другие являлись отвлекающими подделками, предназначенными одурачить ящериц, мышей и прочих сонных, ищущих место для ночлега бездомных глупцов. Говорят, что крапивник-самец для отвода глаз иногда даже спит в ложном гнезде, пока самка сидит на яйцах.
Крупный рогатый скот, как и свиньи, чувствует себя в этой части округа Уард вполне привольно. Скотоводы говорили мне, что временами нигде между Форт-Уэртом и Эль-Пасо не найти ни одного откормленного бычка, кроме как в этих песках. Любопытно также, что скот, выращенный на этой мягкой почве, нельзя потом перегонять по твердому грунту: копыта слишком высоки и нежны и на твердой поверхности начинают ломаться и кровоточить. Во времена, когда скот еще не перевозили на грузовом транспорте, это обстоятельство значительно препятствовало торговле.
А вот лошадям здесь не слишком хорошо. По крайней мере, так мне показалось во время моего последнего приезда. За семь месяцев выпало лишь пятьдесят миллиметров осадков. Поголовье лошадей было небольшим, истощенным — они перешли на питание бобами мескитового дерева и порой умирали от колик. Один ветеринар говорил мне, что в засушливое лето его основной доход — это лечение лошадей, объевшихся бобами.
Теперь, конечно, эти места больше известны нефтедобычей; но старики все еще помнят знаменитых толстых свиней и бычков с мягкими копытами.
На запад от песчаных дюн округа Уард, на север от шоссе и ближе к реке Пекос, но еще к востоку от нее, высоко на столовой горе средь пустыни видны так называемые петроглифы, вырезанные на поверхности плоских скал, — фигуры, знаки и т. д. Аборигены, пытаясь оставить послание своим потомкам, явно предпочитали геометрические фигуры очертаниям людей или животных. Однако тут все-таки можно найти нечто вроде карикатур на человека и зверей, а кое-какие рисунки похожи на изображение инструментов и оружия — вот что больше всего поражает воображение.
Грустный это вид — столовая гора над бесконечной долиной, покрытой скудной грубой растительностью. То там, то сям по этой полузасушливой зоне протекает извилистая речушка, обманчиво чистая, соблазнительная для жаждущего, но горькая, как желчь! И почему-то именно здесь, где этого менее всего можно было бы ждать, мы читаем послание из прошлого в будущее, видим следы воображения далеких аборигенов.
Подобные письмена, разбросанные по разным частям Западного Техаса, каждый раз вызывают в моей фантазии фигуру мужчины, сидящего на камне скрестив ноги и наклонившись вперед. Спина его согнута, как лук, спутанные волосы висят вдоль щек, горящие глаза сосредоточены на вырубаемых символах: крепко сжимая в руке каменный молоток, он упорно тюкает по скале, пытаясь увековечить то ли свою мечту, то ли сон, то ли очертания каких-то предметов. Может быть, это уже обобщенные образы. Но, может, и просто знак тропы.
