Жил Вуд в Соттон Колдфилде вблизи Бирмингама, в собственном доме (за треть века Вуд еще не выплатил всей его стоимости) — дом большой, но и семья большая. Когда мы выступали недалеко (миль за 200), то в субботу приезжали отдыхать в Соттон Колдфилд.

Вуд — маленький «капиталист», у него своя миниатюрная типография, и без задержки он печатает как свой журнал, так и книги. В молодости он был и редактором, и рабочим, сейчас — только редактор!

Были мы и на юге, и на востоке, и на северо-западе (в Шотландии), и на западе страны. Шахматы в Британии стали более популярны, чем до войны; сейчас в Англии шахматистов не меньше, чем в Голландии.

Вуд сам переводит шахматные комментарии с русского на английский; если еще учесть, что я немного знаю английский, то неудивительно, что мы нашли общий язык...

Выступления проходили по стандарту: сначала беседа с журналистами, потом говорил Вуд, потом сеанс и снова беседа. Во время сеанса Вуд открывал книжный ларек, кроме книг, были карманные шахматы, значки, шахматные галстуки и пр.

Наиболее сильные шахматные клубы в университетах; хороший признак — появились молодые шахматисты. В Ноттингеме, Кембридже и Оксфорде сеансы были наиболее трудными.

Шотландия чтит память Бернса, книжку его стихов мне подарили в Глазго. Шотландцы были удивлены, узнав, что я читал Бернса, — они не слышали о переводах Маршака. «Это замечательно, — вступает в нашу беседу Вуд, — осталось только перевести Маршака, и англичане смогут читать Бернса...» Язык Бернса недоступен современному англичанину.

В Лондоне едем с капитаном шахматной команды советского посольства Н. Берденниковым в палату общин; шахматисты посольства нередко играют матчи с шахматистами парламента. Осматриваем палату общин и палату лордов, церковь палаты общин. Наконец член палаты общин мистер Силвермен (мы с ним давно знакомы — по Москве и Бирмингаму, он шахматист первого разряда) проводит нас в шахматную гостиную, где собираются члены парламента — шахматисты.

Во время ленча обсуждается всякая всячина, в основном связанная с шахматами. Один шахматист-консерватор решил меня попытать в другой области:

— Как вы оцениваете международную обстановку?

— Пессимистически. Мир навечно разделен на два непримиримых лагеря — шахматистов и нешахматистов. — Общий смех.

После ленча г-н Силвермен ведет нас на балкон, и мы присутствуем на очередном заседании палаты; традиции свято сохраняются!

Я вполне оценил гостеприимство шахматных друзей — членов палаты. Очень мило было то, что они не попросили меня играть в шахматы!

Гастроли окончены, и после шестичасового путешествия на голландском теплоходе через Северное море советским спальным вагоном — в Москву.

В конце 1967 года мы со Смысловым направились на международный турнир в Пальма-де-Мальорку. Как это бывает, все было решено в последний момент, Смыслову и Котову (он нас сопровождал) не успели взять транзитной французской визы (испанскую надлежало взять в Париже).

В аэропорту Шереметьево пограничник не выпускает моих коллег за рубеж (нет визы). Возникает спор, подходит полковник, начальник погранохраны — слава богу, он оказался шахматистом, но все равно и он ничего не может сделать. Использую все свое красноречие.

«Ладно, — в сердцах говорит полковник, — поезжайте, вас все равно без виз вернут из Парижа».

В Париже все было просто: девица в пилотке тут же предоставила моим товарищам право провести во французской столице три дня. Получили испанские визы и вылетели на Мальорку.

Турнир был хорош: Ларсен, Портиш, Глигорич, Ивков...

На старте я проиграл Дамяновичу (с двумя лишними пешками!), и лидерство захватил Ларсен.

Условия игры были нелегкими. Жарко, а в отеле, где жили и играли, душно. Постепенно освоились, и спортивная борьба обострилась.

Под конец турнира организаторы решили провести два тура на Менорке; мне это очень не нравилось, но что делать? Полетели.

Гастроли закончены; на море поднялась буря. Нельзя выйти из гостиницы, ветер с ног валит. Менорка — плоский остров, и ветер как на корабле! Сегодня — выходной, а завтра тур и уже на Мальорке, играть надо будет прямо с самолета. Подхожу к организаторам и предлагаю, чтобы участники переехали сегодня.

«Нельзя, мест в самолете нет».

Неожиданно узнаю, что Ларсен с супругой должны улететь тотчас. Ну и ну! Все будут играть после перелета, а Бент после того, как сладко поспит в отеле на Мальорке? Объясняю Глигоричу и О’Келли ситуацию; Светозар вызывается поговорить с Ларсенами. Через минуту он возвращается весь красный: «Лучше бы я не ходил», — ему попало от мадам.

Организаторы предлагают лететь и мне; соглашаюсь, но вместе со всеми участниками. Ларсены уезжают в аэропорт, но, увы, из-за непогоды аэропорт закрыт, они возвращаются. Дипломатические отношения с Бентом прерваны.

Хотя на финише я у него выиграл, все же Бент обскакал меня и Смыслова на пол-очка (в двух последних партиях я был не на высоте положения).

Заключительный банкет. Сидим вместе с местными шахматистами, они, не стесняясь, критикуют Франко; к нам, советским, относятся дружелюбно. Слышу сзади голос Ларсена: «Г-н Котов, нельзя ли через ваше посредство попросить г-на Ботвинника дать автографы?»

Оборачиваюсь, оба мы засмеялись, пожали руки и помирились. Ларсен хорошо говорит по-русски, когда он был в датской армии, его послали в русскую школу.

До глубокой ночи сидим в баре и рассуждаем о разных разностях: и о шахматах, и о политике, и об экономических проблемах, и о шахматной машине. Голландец Доннер сердится, он не понимает, о чем идет речь — Ларсен, Глигорич, Портиш, Ивков, Дамянович знают русский, то Глигорич, то Ларсен ему переводят... Подружились мы тогда со Светодаром.

Глигорич удивительно жизнерадостный и живой человек. В 50 лет он играл в футбол в команде мастеров-ветеранов югославского футбола.

«Светозар, вы же не мастер?» — «Да, но они меня держат, так как я бегаю быстрее!»

Он является одним из немногих зарубежных шахматистов, которые всегда связывают начало партии с планом в середине игры. Позиционное чутье отличное — в 1965 году в Гамбурге он выиграл у меня очень тонкую в позиционном отношении партию. На Мальорке я ре-ваншировался.

На обратном пути в Париж О’Келли «возглавил» группу участников. Мы со Смысловым должны были лететь дальше, а Дамянович и Котов собирались принять участие в одном турнире в Париже. Прилетели в аэропорт Орли и только тогда вспомнили, что ни у кого виз нет (кроме О’Келлн — бельгийцу французская виза не нужна).

О’Келли на своем превосходном французском вступает с девицами в полемику — Дамяновичу и Котову виза нужна на две недели.

«Как вы можете это требовать, вы — француз», — заявляет ему старшая по чину. «Я — бельгиец!» — парирует О’Келли.

Замечаю, что мужчина в форме пограничника прислушивается к беседе, но не к перебранке О’Келли с девушками, а к русской речи. Спрашиваю:

— Вы знаете русский?

— Да.

— Может, вы нам поможете? — И представляюсь.

Как все изменилось! Мой собеседник дал отрывистое приказание, девицы смолкли, и тут же в паспортах появились визы на трое суток («Потом продлите в полиции», — разъяснил наш новый знакомый). Он из России, во время войны судьба, когда он был мальчиком, занесла его во Францию, страстный шахматист. Долго жал нам руки, когда сажал в такси!

Спустя четыре месяца снова мы со Смысловым в Париже — летим на турнир в Монте-Карло.

Княжзство Монако состоит из одного Монте-Карло, все держится на туристах да на казино. Многие стремятся стать гражданами Монако: налогов не платить, в армии не служить... Но и те, кто живет во Франции рядом с княжеством, ищут работу в Монако.

Мсье Луи Торрель, старший официант отеля «Балмораль», где жили участники, каждый день на мопеде приезжал из Франции на работу. Его дочь изучала русский и переписывалась с дочерью мастера Эстрина, которая в МГУ изучала французский. Небольшого роста, лет сорока пяти, Торрель держал себя с достоинством. Сидели мы за столиком втроем: А. О’Келли (он был арбитром), Смыслов и я. Альберик на день получал четвертинку божоле, мы со Смысловым заказывали томатный сок (он, кстати, стоит дороже...). Торрель по блату подавал нам громадные бокалы соку и, подмигнув, каждый раз торжественно объявлял: «Гран шампань де Монте-Карло!»