…
В течение 27 мая на Харьковском направлении наши войска закреплялись на занимаемых рубежах и продолжали вести бои.На Изюм-Барвенковском направлении наши войска отражали ожесточённые атаки противника.
В течение ночи на 28 мая на Харьковском направлении наши войска закреплялись на занимаемых рубежах.На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели упорные бои с танками и пехотой противника.На других участках фронта существенных изменений не произошло.
В течение 28 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска отражали ожесточённые атаки танков и пехоты противника.На остальных участках фронта ничего существенного не произошло.
В течение 29 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска продолжали вести оборонительные бои и отражали атаки танков и пехоты противника.На остальных участках фронта ничего существенного не произошло.
В течение 30 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска продолжали отражать атаки танков и пехоты противника. На остальных участках фронта ничего существенного не произошло. За 28 мая уничтожено не 53 немецких самолёта, как об этом сообщалось ранее, а 62 немецких самолета.
В течение ночи на 31 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели оборонительные бои с танками и пехотой противника.
В течение 31 мая на фронте ничего существенного не произошло.
7 июня 1942 - начало третьего штурма Севастополя
17-18 июня - последний транспорт “Белосток”. Погиб при прорыве из Севастополя
17-18 июня 1942 - кризис. Немцы заняли Северную сторону, бои на Северной продолжаются до 24 июня (Константиновская батарея)
ночь 26-27 июня - последний прорыв крупного корабля (“Ташкент”, поврежден на обратном пути, отбуксирован в Новороссийск)
27 июня - зенитная артиллерия без боеприпасов. Начало агонии
28-29 июня - десант на Корабельную сторону
29 июня, около полудня, потерян Инкерман
29 июня, с 16-00 резко слабеет огонь артиллерии
30 июня - пал Малахов курган. Разрешение на эвакуацию
1 июля - пал Севастополь. В ночь на 1 июля Октябрьский сбежал, переодевшись мужчиной
2 июля - подорвана 35-я батарея
3 июля - последний бой последнего танка
Совинформбюро сообщает об оставлении Севастополя
8 июля - окончание организованного сопротивления
9-12 июля - сопротивление разрозненных групп бойцов
Глава 11. Инкерман - Херсонес. Июнь 1942
- Товарищи. То, что вы сейчас услышите, не подлежит оглашению. Даже оговориться при раненых - запрещаю. По приказу товарища Соколовского, мы должны произвести подготовку к срочной передислокации. На случай, если Инкерман придется оставить.
“Оставить”. Когда прозвучало это слово, свет как будто стал глуше и в углубившихся тенях поползла по стенам зеленая плесень.
В повисшей тишине кто-то приглушенно всхлипнул. Совсем недавно, какой-то месяц назад смотрели на восток, ждали Крымский фронт. А теперь все небо в самолетах. Долбят. Давят. Закончат давить - и пойдут.
- Наша задача сейчас, - продолжал Огнев негромко и четко, - без огласки проработать порядок отхода, основные и запасные пути. Семененко, у вас вопрос?
- Так точно, товарищ военврач третьего ранга. Если немцы нас еще потеснят - они ж насквозь артиллерией простреливать смогут?
- Да.
- А… тогда…
- А тогда будем разбираться. Пока немцы не начали наступления. Наши позиции укреплены хорошо. Снарядов достаточно. Но если что-то пойдет не так - мы должны быть готовы. Как на ответственной операции - быть готовыми к осложнениям. Спасем раненых - будем думать, что делать дальше.
- Так точно. А… стрельбище бы организовать?
- Организуем. Вопросы есть? Нет? Вольно, разойдись.
И разошлись, сосредоточенные и молчаливые. Никто больше не задавал вопросов. “Стрельбы… Эх, Семененко-Семененко, не ты ли пару месяцев назад просился на передний край? Все-то тебе кажется, что с винтовкой в руках ты сможешь сделать больше, чем сейчас в роли ассистента на несложных операциях. Организовать можно, скорее всего, даже нужно. Но толку будет еще меньше, чем под Ишунью. Хотя, конечно, умение метко стрелять еще никому не навредило”, - Огнев взглянул на карту на стене “кают-компании”, по которой отмечали флажками продвижение фронта. Вот она, Ишунь, теперь больше полугода как захваченная врагом. Еще в мае все виделось по-иному. Даже когда стало известно, что оставлен Керченский полуостров. Всю весну госпиталь расширялся и обживал доселе пустовавшие запасные штольни. В тоннелях Южной бухты разместили еще один. Обустраивались, даже уют создавали, и вот приказ: “Быть готовыми в любой момент оставить штольни и вывезти всех раненых”.
Город снова лежал в развалинах, и жизнь в нем, возвращению которой так радовались в начале зимы, замерла, ушла опять под землю. А вражеские самолеты все накатывались и накатывались волнами, день за днем, раз за разом, возвращая к недоброй памяти первому лету войны.
Смены вновь дотянулись до десяти часов и все говорило о том, что это не предел, будут и по суткам. Справимся, устоим, как устояли в ноябре. Нельзя не устоять.
Снаружи содрогались от взрывов Мекензиевы горы, тонул в дыму пожаров Севастополь. Под землей, после этого гула и рокота, тишина оглушает и кажется, словно покачивается под тобой твердь, будто вы и впрямь в море и не метры камня отделяют от мира, а тонкая переборка.
Сменившись с дежурства, обитатели “кубрика” валились спать будто замертво. И только Астахов не спешил, а взялся, в который раз уже, перебирать “ТТ”. Возиться с оружием всякий раз перед отбоем где-то с весны вошло у него в привычку. Делал он это без лишней спешки, тщательно и обстоятельно. Движения худых, жестких рук были аккуратными и выверенными, как на операции.
- Вы думаете, нам придется в скором времени и стрелять? - с сомнением спросил сосед по кубрику, тот самый терапевт. В последние дни выглядел он совсем уж измученным и подавленным. Жесткий, не дающий лишний минуты рабочий график подступающих больших боев очевидно сделался ему, шестидесятилетнему, уже не по силам, и не по возрасту, как бы он ни старался это скрыть.
- Я не думаю, но готовлюсь. Придется, так будем, - Астахов одним движением загнал на место магазин, прибрал пистолет в кобуру, а кобуру - под подушку. Только потом улегся и вытянулся, закинув за голову руки. - Вы-то сами умеете стрелять?
Тот растерянно посмотрел на собеседника и покачал головой:
- В сложившейся обстановке будем считать, что умею. То есть, я знаю, как перезарядить пистолет или винтовку и как заставить его выстрелить. Кажется, это называется “произвести выстрел”. На этом все. До войны, признаться, я даже огнестрельных ранений in corpo не видел. И полагаю, учиться еще и целиться мне уже поздно. Я бы не хотел, чтобы меня сочли паникером, но полагаю, если составу нашего госпиталя придется стрелять, враг будет настолько близко, что не промахнусь даже я.
- Рановато помирать готовитесь, так я бы сказал. Может, я за весь наш госпиталь уже повоевал…
***
Три раза, если с самого начала войны считать, приходилось Раисе отступать. А однажды так и из окружения выходить. И хотя она не любила о том вспоминать и не рассказывала никогда, все равно знала, что девушки-сестры считают ее обстрелянным бывалым солдатом. Вот и теперь, приказ помалкивать о подготовке к возможному отходу все строго исполняют, но на тетю Раю поглядывают. Уж если она спокойна как всегда, значит и тревожиться-то не об чем.
А у Раисы щемило на душе, тяжко и больно. Наверное, лишь со своим жилищем в Белых Берегах ей было настолько горько расставаться. Будто бы снова выпадало покинуть родной дом. Неужели даже на улицы этого, такого надежного и прочного подземного города в конце концов ступят немцы? “Может, все еще устроится, - утешала она себя. - Мы ведь держимся, артиллерия наша бьет. А там добросят подкрепление и вышибем немцев из Крыма как пробку из бутылки! Костью в горле им будет Севастополь!”
