- Все в порядке, коллега?
- Точно так. В полном, - она чуть склонила голову.
Эта старорежимная, несколько неуместная по нынешним временам церемонность, с которой Левичева всегда держалась, грела душу. Она неизбежно напоминала о прошлом, о юности и таких же бессонных ночах в госпитале. Казалось бы - что хорошего можно вспомнить об Империалистической? Но молодость всегда остается молодостью, на какое бы время не выпала.
Привезли газеты - сразу за несколько дней. Первый же номер наступившего года - как подарок, наши освободили Калугу! На последней странице - статья Эренбурга: "Волхвы и народы смотрят на звезды Кремля: "С новым годом - эти привычные слова звучат теперь по-иному: в них надежда измученного человечества. Люди мечтают о мире, о хлебе, о свободе, и новый год сулит им счастье".
"Звучит как рождественский гимн, - подумал он. - А ведь по сути это он и есть. В этом году у Вифлеемской звезды пять лучей и она красного цвета”.
Глава 8. Инкерман. Февраль 1942 года
К предстоящему концерту отнеслись необычайно серьезно, к нему готовились с такой тщательностью, с какой должен штаб фронта готовиться к наступлению. Постепенно идея увлекла всех, до старшего начсостава включительно. Тем более, что для Натальи Максимовны отыскалась гитара. Оказалось, она прекрасно поет романсы, ничуть не хуже приезжавших недавно артистов. Командование послушало и с тех пор периодически интересовалось, как дела.
Часть забот о костюмах взяла на себя швейная мастерская. Ромео и Джульетту, гвоздь программы, одевали собственными силами. Платье для Верочки раздобыла Наталья Максимовна из своих гражданских запасов. При первой примерке выяснилось, что в этот наряд Джульетту можно завернуть два раза. “Так, здесь мы его поясом подхватим, - вслух размышляла Вера, пытаясь разглядеть себя в карманное зеркальце, - а вот как быть с подолом?”
- Не надо ничего подхватывать, - Колесник, очень вдохновленная идеей со спектаклем, сама взялась наряжать Джульетту, - Я тебе его ушью и нигде больше такой Джульетты не будет, как у нас! Стой смирно, дай булавками заколоть. Здесь складку заложим, здесь просто отрежем, здесь посадим по фигуре за счет собственных тканей. Уж не думаешь ли ты, девочка, что я - и вдруг не умею шить?
Яша выучил наконец роль и больше того, прочел пьесу целиком. До сих пор он знал, чем дело кончится, только в пересказе. “Все-таки, это очень неправильно! - говорил он Верочке на очередной репетиции. Он по-прежнему смущался и избегал встречаться с ней глазами, но о прочитанном нашел силы высказаться, - Он не должен был травиться! Получается, погибли оба даже не из-за родственников, а из-за собственной глупости.”
- Глупости? - Вера так удивилась, что даже не сумела обидеться за великого трагика.
- Именно! Как можно было человека так хорошо усыпить до мертвого вида, чтобы даже пульса не было? А он так распереживался, что просто не заметил, что Джульетта - живая!
- Ну, ты бы на его месте, разумеется, не оплошал. И зеркальце бы к носу поднес, - рассмеялась она.
- Да про зеркальце каждый дурак знает! А я бы на дуэль кого-нибудь вызвал из этой семейки! За то, что Джульетту уморили. Молодые девушки просто так не должны умирать, даже в такой древности. Или вообще, сбежал бы с ней куда-нибудь раньше всего. И ищи ветра в поле. Ты не знаешь, тогда Колумб Америку уже открыл?
- Беда мне с тобой! Колумб, Америка… Ты текст-то помнишь? Давай еще раз повторим.
На сцене уже собирали декорации из пустых снарядных ящиков, задрапированных брезентом. Из них сложили некое подобие стены с балконом, на котором должна была стоять Джульетта. На брезенте нарисовали контуры камней, перила балкона украсили цветами из лоскутков.
- Вера, тебе надо после войны обязательно идти работать в школу, - говорила Верочке одна из сестер, - Надо же, так скоро человека к чтению приохотила. Мы же с Мельниковым с одного двора, он всю жизнь больше тройки не получал. А теперь что ни вечер, после дежурства всегда с книжкой. В тебе пропадает учитель литературы!
Вера только вздыхала:
- Да я и так всегда в классе отстающих подтягивала, то по литературе, то по арифметике. И ничему такому я его не учила, сам захотел. Просто лентяй он был в школе, ну почти как все мальчишки. Поскорей бы спектакль… Мы столько уже твердим, твердим этого Шекспира, что кажется, его скоро все кругом выучат. Даже тетя Рая.
Раиса рассмеялась:
- Да я его, милые мои, и до того знала. Мы ведь его тоже когда-то ставили. Лет мне было не больше, чем сейчас Яше.
- А я думаю, как у тебя выходит мне текст подсказывать, когда я собьюсь, - Вера всплеснула руками. - И голос у тебя, когда стихи читаешь, прямо как по радио. А кого ты играла?
- Маму Джульетты. Потому-то я все реплики помню, и ее, и свои, - Раиса улыбнулась. “Как по радио…” Неужели, что-то еще осталось от драмкружка?
Когда-то это была самая большая ее тайна, о которой никто из друзей не знал, ни в детском доме, где и ставили тот памятный спектакль, ни в техникуме, ни в Белых Берегах. Раиса никому не решилась признаться, что когда-то всерьез хотела стать артисткой.
К тому времени в детдоме Раиса жила уже пять лет, родной дом позабылся, выпал из памяти, остались там только голод да стылые ночи в подвалах и сараях, где прятались беспризорники. Потеряв мать, они с братом несколько месяцев бродяжили, живя тем, что удавалось на базаре выпросить или стащить. К осени попробовали перебраться туда где потеплее и в поезде уже — потерялись. Володька в подвагонном ящике устроился, а Рая замешкалась и не успела, поезд тронулся. От станции Брянск — Товарная забрала ее милиция, дальше был, как положено, приемник-распределитель и детский дом. Из-за худобы ей даже возраст сперва чуть не записали неправильно, думали что не больше шести лет, а было-то полных девять. Хорошо, что Володька ее пытался читать учить, хотя бы по вывескам. Пришлось доказывать, что она большая, и имя свое знает, и фамилию, и сколько лет. И даже написать это может. Ну, почти может. Некоторые буквы.
На новом месте было тепло, не голодно, а главное — интересно. Ее научили читать бегло, не по складам, писать и считать. Правда, брата так и не нашли, хотя и обещали. А потом, когда Раисе было уже тринадцать, появилась Анна Феликсовна. Маленькая, яркая и очень громкая женщина. Когда она объявила, что будет вести у них литературу, это услышали даже в коридоре. Каждый урок она превращала в театр одного актера, точнее актрисы. Она не просто объясняла и рассказывала, а показывала в лицах — кого угодно, хоть Онегина, хоть скитающегося по Петербургу Раскольникова, хоть Чеховского Ваньку Жукова. «Вы не сможете полюбить литературу, если вы не будете ее понимать. Но и любить не обязательно, а понимать — надо. А для этого — быть грамотным». На уроках она блистала как на сцене, но была необычайно строга, схлопотать «посредственно» у нее можно было не только за неправильный ответ, но и невнятный. Начнешь мямлить — сразу усадит на место.
Когда старшеклассницы начали сбегать с уроков истории на литературу, историк нажаловался директору, тот вызвал Анну Феликсовну и сурово отчитал за «театральщину на уроках». А та выслушала спокойно и организовала драмкружок.
Театральщина или нет, а ученицы через год читали с удовольствием и сильно подтянули правописание. Так что и директору пришлось признать, что театр может быть на пользу учебе.
Чтобы приучить воспитанниц к литературе, Анна Феликсовна тоже пошла на хитрость. Объявляла вечером «внеклассное чтение», приходила к средним классам с книгой, читала несколько страниц вслух и говорила, что занятие окончено, остальное — для самостоятельного изучения. Через день из-за книги чуть не дрались и бежали осаждать библиотеку.
Библиотека в детдоме была большая, частично унаследованная еще от занимавшего до революции эти стены института благородных девиц. Пополняли ее нерегулярно и беспорядочно, потому нужных книг постоянно не хватало. Все-таки «Капитал» читать в двенадцать лет рановато, а Чарская — это «буржуазная пошлость». Изъятые в конце концов из библиотеки слезливые истории о бедных сиротках долго потом прятали от сурового директорского ока где только могли. Анна Феликсовна запрещать ничего не стала, она просто принесла свои книги. И душещипательные повести в какие-то пару месяцев были совершенно забыты. Класс вслух, по очереди, читал «Отверженных».
