В полутьме коридора одинаково ярко блестели ее глаза и значок “Готов к санитарной обороне”. Комсоргу было двадцать два года и сейчас, когда график дежурств из почти невозможного сделался вполне переносимым, вся ее натура жаждала общественной работы. А тут такой случай! И самодеятельность, безусловно, дело нужное, и командование одобряет. Это она еще до концерта выяснила.

До сих пор вся самодеятельность имелась, выражаясь привычным для ее организаторов языком, в гомеопатических дозах. И сводилась к стихийно возникшему чтению вслух. В основном стихов, потому что их многие знали наизусть, а значит, их можно было читать, когда выключалось электричество.

Наверное, все получилось из-за разговоров о войне на океане. После известия о Керчи, после нового года, накал споров опять начал расти. Дошло до начальство и в ответ последовала рекомендация и административная, и медицинская: выздоравливающим покой положен, а потому полезно будет немного отвлечь раненых чтением чего-нибудь классического.

Раиса старалась непременно выбирать стихи повеселее. Тут очень кстати пришелся Маяковский, которого она и любила, и на память знала много. Самые острые рифмы пролетарского поэта береглись как раз на случай перебоев со светом. Чтобы, когда вся палата покатывается от хохота, слушая про шесть монашек, у которых «Взамен известных симметричных мест, где у женщин — выпуклость, у этих — выем», никто не видел, как краснеют у нее щеки. Впрочем, у Маяковского и морские стихи были, они слушателям особенно нравились. О том, как “По морям играя носится с миноносцем миноносица” Раису просили повторить на бис. А лейтенант Кондрашов еще и растолковал для сухопутной Раисы Ивановны, чем миноносица, точнее сказать миноноска, от миноносца отличается. Название это устаревшее, и когда Маяковский свои стихи писал, уже ни один боевой корабль так не звали. Просто пролетарскому поэту слово понравилось.

Вот на таких чтениях самодеятельность и выросла. Комсорг сияла и всех призывала к участию. Разумеется, с суровой поправкой: «Без отрыва от основной работы!»

И без отрыва, на дежурствах, начали учить роли. Санитар Яша Мельников как школьник перед экзаменами раз за разом твердил неподатливые строчки. Листок с переписанными от руки стихами всякое дежурство лежал в кармане его халата. Взялся — так не отступай. А тут не просто рифмы, товарищи, тут ведь Шекспир! Когда Яша нервничал, он трогал листок через материю - не забыл ли где?

Кому первому пришла идея ставить «сцену в саду» из «Ромео и Джульетты», Раиса упустила. Ей было совершенно не до того. Она и в общее дело включилась все с тем же Маяковским, благо его ей учить не надо, и так помнит.

Вокруг Шекспира закипели нешуточные страсти, каких и сам великий драматург не смог бы придумать. Джульетта из Верочки вышла замечательная. Если бы еще Ромео ее так не стеснялся! Он и моложе, всего-то шестнадцать, и по званию никто, потому что годами для военной службы еще не вышел.

Яша попал на эту роль совершенно случайно - подвернулся под руку комсоргу аккурат после концерта. Получил задание по комсомольской линии и в мрачной готовности претерпеть новые тяготы и лишения, пришел на первую читку.

И когда Верочка начала читать, да еще с выражением, Яша тут же погиб на месте, весь, до конца. С трудом, запинаясь и едва удерживаясь на курсе шекспировского стиха, он подавал свои реплики и краснел при этом так, что мог бы заменить фонарь для проявки пленок. Даже признался, что по литературе у него была тройка.

- Эх, ты, - вздыхала Верочка, в мирной жизни - круглая отличница, - мне в школе таких вечно “на буксир” давали, и здесь не отвертелась.

Яша стоически учил роль, пользуясь любой возможностью признаться в любви хотя бы и от чужого имени. За него переживали все раненые, помогали, поддерживали, отрываясь даже от обсуждения очередных событий в Европе и на Тихом океане.

- "Величина этого грандиозного морского театра исключает всякую возможность воздействия противников друг на друга со своих основных территорий" - а я, товарищи, что говорил?

- Да ты в морской пехоте, когда окапываешься, талант свой в землю зарываешь. Тебя в Генштаб нужно!

- Так вот почему морячков хрен заставишь нормально окоп копать! За таланты беспокоятся! А касок не носят, чтоб мозги не натереть!

- Хватит вам, скоро спектакль, а вы опять Яшу сбиваете! - парировал Кондрашов, - Соберись, мы же вчера повторяли!

- Давай, браток! Если что, мы в первых рядах сядем, подскажем. А ты, Генштаб наш непризнанный, дай совет по делу!

- Не ходи под балконом как кот вокруг горячей каши! - со знанием дела говорил кто-то. - В охапку ее и бегом, пускай эти буржуи сами разбираются, кто там кому на ногу наступил!

- Не по сценарию будет!

- Тише вы, стратеги! Так, Яша, давай, какая у тебя следующая реплика?

Яша, все время разговора прилежно мывший в палате полы, оперся на швабру и начал мучительно вспоминать первую строчку. Слова разбегались от него. “Н-не… не смею я сказать тебе, кто я, - он моментально запнулся, полез в карман за шпаргалкой, но подглядывать сразу тоже не хотел, - сказать… сказать… кто я /По имени, о милая, святая: /То имя мне, как враг твой ненавистно, - голос его понемногу окреп. - Я б разорвал его, когда б его /Написанным увидел на бумаге”.

- Ну вот, - усмехнулся Кондрашов. - Можешь ведь, когда захочешь. Ты когда читаешь, прежде всего ее представляй, Джульетту свою. Это называется “система Станиславского”, я читал перед войной. Как только ты ее перед собой вообразишь как следует, так сразу все вспомнишь.

- Все-то ты, братец, знаешь, - поражался кондрашовский сосед, - и про миноносцы девушке растолковать, и про Станиславского с Шекспиром. Вот скажи мне честно, есть на свете что-то, чего ты не знаешь? А то куда не ткни его, везде талант.

- Таланты, они, брат, разные бывают, - отвечал Кондрашов, - Я, может и сам не знаю, к чему у меня способность. Потому что всего не перепробуешь, жизни не хватит. Бывает, что человек всю жизнь одним делом занят и делает его хорошо, а потом раз - и у него к чему другом талант открылся. Вот например, знал я одного доктора, из окружения вместе выходили - так прирожденный оказался разведчик! На две сажени сквозь землю видел. На моих глазах часового фрицевского снял, тот даже пикнуть не успел. Вот что значит талант!

- Ну ты уж совсем травишь. Меру знать надо, - тут же взвился другой его сосед, - Я сам не из кашеваров, из разведки! Часового снимать, это уметь надо!

- А он сумел, - не сдавался Кондрашов. - И мнится мне, что я его голос слышал, когда мне ногу собирали!

- Что ты слышать мог, под наркозом-то? Приснилось поди… Мне вон теща моя приснилась, чуть не помер от такой картинки!

- А я говорю, не снилось. Вот… товарищ доктор! - Кондрашов вдруг резко повернул голову, попытался приподняться и пожалуй, сел бы, если б не гипс до подмышек, - Товарищ доктор!

- Что такое? - повернулся на голос вошедший с обходом Астахов, - Нога беспокоит?

- Да нет, на мне все заживает на собаке! Что, не узнаешь? Это же мы вместе на часового-то тогда напоролись. Помнишь?

- Лейтенант, неужто ты? Вот теперь по голосу узнал. "В море - дома, на берегу - в гостях"?

- Так пуля не разбирает. Вон как теперь, упаковали меня, как ценную бандероль, только что печати на гипсе нет. Долго еще мне этак? Уж сколько дней койку пролеживаю, а мои там дерутся! Сколь встану-то?

- Всему свое время, встанешь. Но не сразу. С этим, брат, спешить нельзя, даже если очень охота.

- Ну хоть что определенное скажи!

- На День Красной Армии скажу. Не раньше. Кость срастается долго. Собрали ее тебе аккуратно, теперь только ждать. Ты скажи, остальные как, живы, отряд наш? Ткачев, второй номер твой, командир?

- Живы, товарищ доктор, все живы были, как меня сюда отправляли. Ленька Ткачев меня с нейтралки и вытащил. Самого его тоже чуток царапнуло, но несильно, остался в строю. Я ребятам непременно письмо чиркну, расскажу, кого встретил, - Кондрашов потянулся здоровой рукой к тумбочке, лишний раз дела не откладывая. - Ведь кто бы подумать мог! А то я рассказываю, как ты того часового снял - а они не верят. Говорят, не бывает.