— Вы из санитарной части, — вяло произнес лейтенант, протянув мне руку. — Поглядите, что там еще можно спасти…

— Вы говорите о людях, господин лейтенант?

— Да, да, о людях. — Лейтенант казался тяжелобольным, он говорил дрожащим голосом измученного, страдающего человека. — Попробуйте проникнуть в подвалы. Меня всегда найдете здесь, на углу. Думаю, скоро сюда проведут телефон. Связных посылайте к лейтенанту Бенке. Это я. Вас как зовут?

— Унтер-офицер Рогге. Думаете, мы еще кого-нибудь застанем в живых?

— Попробуйте.

Мне казалось, что лейтенант вот-вот заплачет.

Из лопнувших водопроводных труб били фонтаны; пух и перья, словно хлопья снега в метель, носились над дымящимися балками; обломки мебели, посуды, битое стекло, мусор, трупик новорожденного, мертвая лошадь, глубокие воронки на месте дома, сметенного с лица земли бомбовым вихрем, — так выглядел Дрезден.

Какие-то люди расчищали завалы. В подвалах под землей заживо погребены жители города. Они укрылись там, когда на Дрезден обрушились американские бомбы.

Все вокруг дымило, как будто это действовали маленькие вулканы.

Из первого же пробитого нами в подвал отверстия вырвался горячий чад, словно из духовки. Я приказал приготовить противогазы, надел свой, поверх него натянул шлем и полез в эту братскую могилу.

Фильтр пришлось закрыть, потому что от дыма и газов он все равно не предохраняет. А кислородный прибор понадобится тем, кто внизу.

На шею я подвесил карманный фонарь, вокруг пояса обмотал длинный шнур, найденный в развалинах. Солдаты спустили меня на нем в дымящийся кратер, и мне казалось, что я погружаюсь в раскаленную лаву. Через некоторое время я ударился о какой-то металлический предмет и тотчас коснулся чего-то мягкого. Внизу было настолько душно, что я не выдержал и дернул за шнур. Солдаты мигом вытянули меня наверх. Сорвав с себя противогаз, я одним духом осушил кружку воды.

В воздухе раздался пронзительный визг самолетов. Солдаты плюхнулись животами на обгоревшую землю.

Вслед за американскими истребителями пролетели разведчики, они фотографировали результаты бесчеловечных налетов американской авиации.

Из пробитого в убежище отверстия все еще валил дым. Я нагнулся и крикнул в подвал:

— Алло, алло! Есть там кто-нибудь живой?!

Никто не откликнулся.

Участок, где мы работали, был оцеплен вооруженными мальчишками из «Гитлерюгенда». Они оттеснили в сторону каких-то штатских, которые рвались к нам. Я приказал Гекманну узнать у штатских, знают ли они расположение подвала в этом доме.

Гекманн привел какого-то опухшего, заросшего мужчину, который, не сказав нам ни слова, бросился к отверстию и закричал диким голосом:

— Фрида! Фрида!

Он рвался туда, и солдаты с трудом удерживали его. Казалось, этот человек потерял рассудок.

— Фрида! Фрида! — продолжал звать он.

Когда дым немного рассеялся, мы начали страшную работу.

У запасного выхода в глубине подвала мы натолкнулись на гору трупов. Рядом находилось вентиляционное устройство. Возле него лежало несколько мертвых мужчин и женщин. Очевидно, они крутили колесо аппарата, всасывающего воздух. Но воздух не поступал: труба, ведущая наружу, была засыпана землей и щебнем.

Жара в подвале стояла такая, что солдаты не могли ее вынести. Каково же здесь было раньше, когда дым и горячий воздух не находили выхода!

В суматохе мы потеряли проводника. Он прошел по закоулкам подвала вперед. Солдаты нашли его возле трупов женщин. Он лежал без сознания, очевидно, нашел среди мертвых свою Фриду.

Солдаты подняли его и потащили к отверстию. Там они просунули его в дыру. Рядом валялся чемодан. Гекманн хотел подставить его под проводника, но едва он дотронулся до чемодана, как тот рассыпался, точно пепел. Из него вывалились обгоревшие детские платьица и глиняная головка матроса, полная монет.

Когда проводника наконец подняли наверх, он не дышал. Я стал делать ему искусственное дыхание.

С угла, где находился временный командный пункт начальника района, меня кто-то окликнул. Я послал туда одного из солдат, а сам продолжал возиться с проводником. Солдат вернулся с четырьмя лампами со спиртом. Он доложил, что приказано извлечь наверх все трупы, и шепотом добавил:

— Унтер-офицер! Этот седой лейтенант сидит там на камне и ревет. Здесь погибла вся его семья. Жена, дочь и внук. Все сгорели.

Прибыли подводы для перевозки трупов. Страшная это была работа. Куда страшнее службы санитара на фронте. В полутьме подвала, озаренного зыбким светом спиртовых ламп, солдаты на носилках выносили погибших, молча переступая через трупы. В этом подземном морге мертвецы лежали, сидели или стояли, облокотясь на груду чемоданов так, как их застала смерть. Женщины, старики, дети, молодые девушки, которые были живы еще несколько часов тому назад.

Старая медицинская сестра, добровольно присоединившаяся к нашему отряду, ходила по подвалу и собирала документы тех, кто несколько часов назад спустился сюда, чтобы спастись от бомбардировки. Она делала это так старательно и методично, словно сейчас самым важным было собрать бумаги и зарегистрировать трупы.

Я приглядывался к фашисту Гекманну, как он переживает этот эпизод «победоносной войны». Уже на втором часу работы Гекманн попросил своего напарника:

— Вольфганг, дай я пойду впереди, а ты неси сзади. Я больше не могу спокойно смотреть на все это. Потом мы обменяемся местами…

Несли молодую женщину в меховой шубке. Старая медсестра предложила снять шубку и положить на груду других вещей. Я прочел на манто фирменный знак «Made in Norge».

— Украдено в Норвегии, — пробормотал я.

— Что? Украдено?! — истерически закричала сестра. — Вы все предатели. Веревка по вас плачет! — И продолжала еще что-то визжать о трибунале, измене, дисциплине.

И вдруг Гекманн, этот ярый приверженец Гитлера, заступился за меня:

— Что вы вмешиваетесь не в свое дело? — закричал он на медицинскую сестру. — Унтер-офицер прав. Вы лучше скажите, где наши воздушные силы? Где наши знаменитые оборонительные сооружения? Где, где?! Кругом сплошной обман.

И это тот самый юнец, который два дня назад грозил мне военным трибуналом.

Мы переходили из подвала в подвал. В одном из домов мой отряд обнаружил останки сгоревших людей. От прикосновения мертвецы рассыпались. Солдаты сгребали останки совками, жестянками, ведрами. Гекманн где-то раздобыл искореженную огнем эмалированную вывеску и принялся помогать солдатам. Постепенно копоть с вывески сошла, и отчетливо проступила надпись: «Храните свои деньги в строительной сберкассе, и вы можете построить себе собственный домик».

В припадке бешенства Гекманн швырнул свое орудие труда и стал топтать его. Солдаты молча наблюдали его истерику. Он поспешил наверх, бросился в развалины соседнего дома, долго копался там и вернулся снова с вывеской какой-то фирмы. Это была реклама зубной пасты: «Пользуйтесь пастой «Блендакс», и у вас будут красивые белые зубы».

— Белые зубы и черепа, это еще куда ни шло, — бормотал Гекманн, как бы извиняясь за свою недавнюю истерику. — Но собственный дом от сбережений среди развалин и трупов, от этого можно сойти с ума. Если вам нравится, смейтесь надо мной, мне все равно.

Солдаты решили немного передохнуть и закурили. Ефрейтор Кёлер, в прошлом музыкант, работал на поверхности, потому что у него два пулевых ранения в легкие, и ему нельзя спускаться в задымленный подвал.

С горечью он произнес:

— Неужели это когда-нибудь восстановят? Сколько же пройдет времени?

Гекманн впился в Кёлера глазами. Лицо его передернулось.

— А когда этому придет конец? — быстро заговорил он. — Мне кажется, что я полный идиот. Тело мое изранено. Моя мать живет в подвале среди бочек пива. Мою последнюю получку я отдал в фонд зимней помощи. Пора бы кончать с этим. Все это чепуха! Все надо прекратить. А мы еще жертвуем на это деньги. Идиоты! Кругом разрушения: дома, здесь, всюду, везде. Фронты отступают и спереди и сзади. У нас разбомбило дом, и у моей матери ничего нет. Ей выдали тридцать две марки, две чашки и две тарелки. А я, идиот, жертвую деньги. Надо со всем этим кончать!..