Пээку было всего пятнадцать лет. Я говорю «было», потому что обер-ефрейтор Добман пришел ко мне разменять деньги и рассказал такую историю.

Пээк был молчаливый парень, вечерами он простаивал возле машины, молча глядя в небо. Ведь его мать не знала, где находится ее сын, и, возможно, разыскивала его по всей Дании. А он на фронте в России. На днях Пээк погиб при обстоятельствах, о которых мало знакомый мне обер-ефрейтор не мог рассказывать спокойно.

Колонна № 563 ехала по Пинскому шоссе. Внезапно первая машина остановилась, за ней — остальные. Впереди на узком шоссе лежал неразорвавшийся снаряд. Такое встречалось не впервые. Иногда снаряды, бомбы или мины взрывались от детонации. Потому колонна и остановилась. Но в последние дни в этом районе не было ни одного артиллерийского налета, и начальству снаряд показался подозрительным. Никто не решался приблизиться к нему. Боялись, что это западня и что каждую минуту из леса можно ожидать нападения партизан. Командир отряда приказал охранной команде окружить колонну.

После короткого совещания начальство, находившееся в голове колонны, приняло решение пустить на снаряд одну из машин. Если снаряд с взрывателем — машина взорвется. Если снаряд не взорвется, можно будет столкнуть его в кювет. Пээк ехал в хвосте колонны. Его подозвали, предложили сесть за руль самой плохой машины и возглавить колонну. Сначала он удивился, а потом обрадовался, что ему разрешили вести машину самостоятельно. Паренек сел за руль, выехал в голову колонны и дал газ. Его предупредили, что мимо снаряда надо проехать так, чтобы лишь чуть-чуть зацепить его правым передним колесом и оттолкнуть в сторону.

Словом, юный датчанин был принесен в жертву. Едва правое колесо его машины коснулось снаряда, раздался взрыв. На шоссе осталась круглая воронка, мертвый Пээк повис на придорожной ольхе.

Эшелоны, пригнанные из Франции, Бельгии, Голландии, Дании и других стран, используются здесь для вывоза награбленного в России добра в Германию. Санитарам нечего делать на перешитой колее. Нас погрузили в очередной состав, предназначенный для трофейных перевозок с Востока, и повезли на фронт.

Двигались медленно, с большими остановками. К тому же в пути у нас внезапно отобрали паровоз для более срочного эшелона — с солдатами и боеприпасами. Часть пути — одноколейная. Партизаны в нескольких местах взорвали полотно. Наши железнодорожники довольствовались восстановлением одной колеи. Ночью партизаны взорвали мост через реку. Восстанавливать его заставили жителей окрестных деревень.

На деревянной будке при въезде на мост висел плакат на трех языках — немецком, русском и белорусском, предупреждая местных жителей об ответственности за порчу железнодорожных путей. Из-за одного пойманного диверсанта будет расстреляно все село. Если диверсанта спрячут в каком-нибудь селе, село сожгут. Возле плаката стоял двойной пост, вооруженный пулеметами. И все же мост взлетел на воздух.

Вечером эшелон прибыл на главный вокзал в Минск. Первое, что мы увидели возле вокзала, — это были женщины и дети, откапывающие погребенных под развалинами большого дома своих близких. По асфальтированной площади передвигались какие-то тени с тяжелой ношей — это местные жители подбирали среди руин обугленные бревна на топливо.

Город разрушен до основания. В центре — сплошные руины. Света нет, на столбах висят обрывки проводов.

Перед огромным зданием Дома Красной Армии сохранилась статуя Ленина. Правой рукой он указывает вдаль. На руке висит доска с обозначением частей и ведомств вермахта, расположенных в этом доме. Но что доска. Главное — Ленин на месте. Все равно: ваше время, господа фашисты, сочтено.

Нас отправили на окраину города, к разрушенному тракторному заводу. Санитарную часть приказано расквартировать в детском саду № 85. Спать придется на полу: вся мебель тут детская.

Рядом с нашей санитарной частью находится детская больница. Она встроена в гору и повреждена совсем мало. Здание двухэтажное, с огромными окнами и застекленными дверями.

В детскую больницу редко кто заходит, но по утрам, в определенный час, я вижу, как старый хромой мужчина покидает дом. Несколько часов спустя он возвращается. В руках у него полная сумка.

Несмотря на то что нам строго запрещено заходить в чужие дома, мы с Отто Вайсом на днях зашли в детскую больницу. Здание, где мы расквартированы, и детская больница — смежные, разгорожены одним дощатым забором.

В палатах множество детей — от грудных младенцев до подростков лет четырнадцати. В кроватках лежат только самые маленькие, остальные — на соломе. У детей отобрали кровати. На бледные, худые лица невозможно смотреть без сострадания.

Маленькая изящная врачиха со слезами на глазах объяснила нам, чем она тут занята. Кроме трех выздоровевших девочек — ее нынешних помощниц, больницу обслуживает старый детский врач. Он изо дня в день отправляется в город, чтобы выклянчить что-нибудь для своих больных. Большей частью он возвращается с пустыми руками. Немецкий комендант отклоняет все его просьбы. Старика просто выгоняют из комендатуры, но он снова и снова приходит просить помощи для больных детей. В больнице нет ни медицинских инструментов, ни лекарств, ни продовольствия, а ведь в ней лежит не менее ста больных детей.

Лишь изредка какой-нибудь крестьянин принесет мешочек муки, кукурузы или буханку хлеба для своего больного ребенка. Но гораздо чаще люди приходят сюда, чтобы оставить здесь новых пациентов, случайно подобранных где-нибудь. Они не могут назвать имени и фамилии ребенка, так как не знают, кто его родители.

На рассвете врачиха с тремя девочками отправляется собирать коренья и клубни на соседние поля, чтобы хоть чем-нибудь накормить ребят.

Когда мы с Отто Вайсом переходили из палаты в палату, я все время думал о своих детях.

Маленькие существа поворачиваются на каждый шорох в надежде, что им принесли поесть. Рот они открывают только для того, чтобы попросить кусочек хлеба. Врачиха и старик без конца что-то придумывают, лишь бы немного успокоить детей. Так они живут уже много недель. Здесь свирепствуют дизентерия, сыпной тиф, дифтерия, гнойные воспаления. У некоторых детей подозревают даже холеру. Но им грозят не столько болезни, сколько голод. Они буквально угасают от истощения.

За водой приходится ходить далеко, а тут еще не хватает посуды.

Хромой врач обнаружил в городе место, куда какая-то немецкая воинская часть сбрасывает картофельные очистки. Он приволок это драгоценное добро в кошелках. В этот день в больнице был настоящий праздник.

Женщина-врач остановилась у одной из палат словно боясь войти туда. Повернув дверную ручку, она сказала нам:

— Это комната молчания.

Сюда помещают безнадежных, это, так сказать, последняя остановка перед кладбищем. Дети здесь с синими губами, предельно истощенные, покрытые сыпью и струпьями. Маленькие неподвижные скелеты, которых вот-вот унесет смерть.

Мы с Отто Вайсом тысячу раз глядели смерти в глаза, видели ее совсем рядом, были с ней, как говорят, «на ты», а тут мы остановились, сжав зубы. Ведь перед нами лежали дети.

Что могут сделать врачи в таком безвыходном положении? У них нет ничего. Я уже не говорю о медикаментах — у них нет хлеба, самого необходимого лекарства.

Капитан, оставшись в бушующем море без компаса, еще может рассчитывать на счастливый случай: попутный ветер прибьет его корабль к берегу или другой корабль окажет ему помощь. Здесь не приходилось рассчитывать на счастливый случай. Фашистские власти безжалостны и неумолимы.

Мы шли на цыпочках, но казалось, что сапоги, подбитые гвоздями, стучат, точно молотки. Кругом — смерть. Это ощущение не покидало нас. Кажется, идешь не по больнице, а по огромному моргу, разделенному на палаты.

Ежедневно из детской больницы выносят маленькие трупики. Это жертвы злодейского похода на восток. Что сказали бы солдаты, случись такое в Германии, с нашими детьми! Кто звал нас сюда, кто за это ответит, да и можно ли говорить просто об ответственности — ведь мертвых не воскресишь.