«Вообще-то на ваш диагноз не похоже», — вывел Риту из оцепенения Анин голос. «Конечно, не похоже, — с готовностью подумала Рита, — пора вообще кончать с этой гнусной историей». Подумала — и изумилась, будто ощутила моментальное пробуждение от затянувшегося сна. Но тут же решила «уснуть» снова, нацепила на себя деланную невозмутимость, мол, теперь уж дудки, раньше времени ликовать не будем… За результатом нужно было явиться завтра.

Завтра. Ничто так не угнетало, как ожидание. Только что, покидая кабинет, Маргарита клялась себе — ни слова о забрезживших надеждах, как тут же и не сдержалась. Лизе сказать, конечно, святое дело, но смущал Юнис, уставившийся на Риту с вежливой неприязнью. Марго старалась не смотреть в его сторону, она знала, что здесь — пропащее дело, и ничего не изменишь, но что значит отвести глаза, если чуешь ненависть по запаху. Но за что, черт побери?! Никто ведь не просил Юниса о вспоможениях, чего ж теперь он гордо пыжится, как самец-топтун посреди курятника, и зыркает на Лизу с досадой. Мол, что, довольна, спасли твою огневушку-потаскушку? Ах да, разумеется. Ведь Лиза просила за подругу. И укоризненно сдвигала бровки, когда Марго издевалась над эстонской мыслью, прибегающей к финишу последней среди прочих. И лучше было бы Маргарите прикусить язык. Отплатить Юнису за заботу было нечем. Да если б и было чем — издеваться над благодетелем неприлично. Но не будь это Юнис — Марго целовала бы спасителю ноги. А так — что-то не то. Маленькая сверлящая душу деталь: Рите протянули руку, но несколько брезгливо. «Может, с жиру бесишься? — рассуждала сама с собой Маргарита. — Сиди и радуйся, дубина, тому, что есть…» Но гонорок в карман не засунешь, и Рита знала — уж ничего не поделаешь, — знала, хоть к гадалке не ходи: Юнис дал деньги не из доброты своей, не из христианских соображений, которых у него — и конь не валялся, а просто дабы швырнуть Лизе в мордашку неоспоримое доказательство — дескать, все друзья ваши в дерьме, и тут выхожу я в белом костюме!

Неблагодарность. Бог накажет. Но нельзя же себя заставить не знать, не чувствовать, не давить нарыв, если он есть. Перед Лизкой стыдно за такие мыслишки. А ей стыдно перед Ритой. Ей-то уж из первых уст известно, какого мнения Юнис о непутевой подружке. Рита была уверена, что разговорчики такие велись, еще как велись. И Елизавета Юрьевна, конечно, самоотверженно возражала. А потом зачем-то врала во спасение, делала невинные глаза и звала Ритку в гости «на эстонские харчи». «Устроим любовь втроем», — вздыхала Рита. «Да брось ты, он будет рад», — уверяла Лиза. Зачем…

Юнис, впрочем, не стал утомлять присутствием, посоветовал Рите не дарить завтра Ане дрянной коньяк, а лучше «птичье молоко». И пошагал по делам. У него, в отличие от остальных, были дела.

Лиза печальными глазами пожилой лошади посмотрела ему вслед. «Ну вот, сейчас разразится еще одно неразделенное чувство», — подумалось Рите. Но Юрьевна на удивление быстро переключилась на радужный медицинский прогноз.

— Давай вдарим по мороженому! Я должна была давно сообразить. Никакого сифилиса и не было! Это фантом! Призрак.

— О господи! Призрак бродит по Европе… Подожди ты радоваться, — Рита более всего теперь боялась обманутых надежд. Но Лизоньку уже понесло. И Рита была не в силах сопротивляться, ибо ей давно надоело, как пони, семенить по одному кругу. Но в радости есть одна существенная деталька — если никто о ней не знает, то ликовать как-то не с руки. Можно, конечно, с улыбкой маньяка замереть на стуле, но что за удовольствие! А в сей момент выплескивать ее никак нельзя. Не хватало только новой пачки сплетен, а также бегущего на запах грязного белья Габе и иже с ним. Опыт значительно укоротил девочкам языки. Никто ни о чем знать не должен. И даже Толик. Толик! Странным образом он стерся с повестки дня — ведь тоже вчера просился на визит к таинственной Ане, видимо, про себя не веря в своего «чудо-медбрата». Но о нем вспомнили только сейчас. Лиза устало махнула рукой. Для нее приблизительный диагноз Анатолия был ясен — проблемы не с головкой, а с головой. Однако Рита опечалилась. «Ну только вот о Толике не нужно печься, — раздраженно отрезала Лиза. — Он своего не упустит. Если ты так раскаиваешься, пойдем помолимся за него». Лиза брякнула это без всякого действительного намерения, просто потому что по левую руку проплывала церковь, но Рита вдруг просветленно и деловито крякнула: «Давай». И они вошли в восковую духоту храма.

Глава 16

«La Crimosa»

Было на удивление многолюдно, а может, просто христианский праздник. Все что-то просили у святых, суетливо крестились; у алтаря, казавшегося отдаленным и невнятным в толпе, шла тихая распевная служба. Рита отошла за свечками. Лиза огляделась — львиную часть прихожан составляли полусогнутые женщины в мохеровых шарфах с болезненными глазами или богобоязненные бабули в нищих одеждах. Отдавало глубокой животной тоской, такой, что Лизе сразу захотелось всплакнуть и сбежать отсюда, что не имело бы никакой пользы — она чувствовала, что печальный вирус ею уже схвачен. За окнами стемнело и вяло застучал снежный ноябрьский дождик.

Рита сунула ей в руку две свечки и сама куда-то по-деловому юркнула. Лиза в слезливости своей и вовсе растерялась, подняла глаза, осмотрелась. Иконы звали на смерть — дескать, другого выхода не предвидится, молитесь и дохните, несчастные. Такие у святых были упаднические глаза. Только Николай Чудотворец выделялся светлым благодатным пятном. Лиза воткнула возле него свои свечки, и начала обстоятельное перечисление хворых и убогих. Народу кроме Толика на две свечки набралось чересчур много, но Лиза махнула рукой на ритуальные формальности. Светлый Николай все простит и копейки считать не будет. Он смотрел на Елизавету сверху вниз, не отводя глаз от нее, ловя ими каждое ее движение, и цепкий этот взгляд, хоть и являлся всего лишь чудным оптическим свойством портретов, воплощался в призрачную чувственную игру. Левый глаз прикрой — вроде святой, а правый прищурь — мирской, седой, красивый. И сподручней докричаться до последнего, ибо он, как люди, легок и грешен в своих фантазиях и в фантазиях о нем.

Лиза вдохнула свободно, чувствуя себя счастливо отделенной от преклоненного молящегося собрания сирых и слабых, и похоже, что даже бездомных и нищих. Оглянулась вокруг — и чуть поодаль, в левом приделе, увидела Яшу. Яше было все равно, у какой иконы плакать. И он плакал, ни на кого не смотря и ни за кого не молясь. Тупая паника овладела Лизой, менее всего ей хотелось сейчас встречаться взглядом с оголенным горюшком. Она юркнула в толпу, отыскала Маргариту, которая уже откровенно скучала, но, повинуясь инерции, стояла и разглядывала прихожан, — и они быстро покинули обитель печали.

— Ты чего? — спросила Марго.

— Да так. Не объяснить. Я увидела Яшу. Он, по-моему, плакал.

— Да?.. Мне Сонька вроде бы говорила, что у него мать умерла. Единственная его любовь… да я, собственно, ничего не знаю, Венька мало о нем рассказывал. Жалко Яшку. Надо было… А впрочем, ты права. Лучше было сбежать. Мы ему ничем не поможем…

— А может, он и не плакал. Я не так близко его видела. Просто подбородок поджатый и дрожит… Понимаешь?

— Всегда не по себе, если мужик плачет…

— Какой он мужик? Педрилка картонная. Голубые плачут там, где у мужиков не принято… Вот голубых и жалеют. А по сути говоря, пожалеть иногда стоит волосатое большинство — они даже разреветься лишний раз не могут. Голубые более инфантильны, они не душат в себе прекрасные и непрекрасные порывы. Особенно непрекрасные, то бишь естественные… Знаешь, как ни странно, голубым живется свободней… как говорят психологи, у них меньше внутренних свидетелей…

— Ладно, давай не будем… У голубых своей неразберихи хватает. Лучше покурим.

Они отошли в глубь церковного дворика, где с наружной стороны его ограды шла небойкая торговля замусоленной мелочевкой — устаревшими книжками, водопроводными смесителями, детскими ботиночками и прочей дребеденью. Одна из жаждущих принять на грудь продавщиц в смешной зеленой шапке, похожей на мохнатый ежиковидный полушар, нервно справляла нужду, не замечая зрителей. «Сейчас приду», — басовито отзывалась она на чей-то оклик, и Рита с Лизой внезапно развеселились, сбросили с себя весь этот «церковный джаз», критическая масса взорвалась внутри смешливым издевательским состояньицем из серии «так плохо, что уже и хорошо».