Родится на миг, безоружен и слаб,

С рождения бури грозят его веку,

Он горя, болезней и тления раб;

Но мысль его, искра чудесная,

Блестит и во мраке земном;

Душа его гостья небесная:

Не вечно же прах ему дом.

По телу былинка — и что ж? дерзновенный,

Светила и солнцы кладет на весы

И слышит биение сердца вселенной,

Гармонию звезд, мировые часы.

Столетия жизни потоками

Поит вдохновенье певца.

Пред полными бога пророками

Покров упадет с их лица.

Так! Дивна же данная смертному сила,

3 2 1

Но сон его дни: и вождя, и царя,

И мудрого — всех ожидает могила;

Увидела гордого славой заря;

Луна же со свода туманного

Сребрит вертограды земли,

И видит его бездыханного —

Заутра следа не нашли.

Пусть каждая мне покорится стихия,

И каждого племени знаю язык,

И скажут: «Он ангелу равный вития»,

И всех превзойду моготою владык;

Пусть будут мне книгой открытою

Дела нерожденного дня;

Но бездной пожруся несытою,

Но гроб же поглотит меня!

Потребно единое в области света,

Куда, все покинув, душа воспарит:

Где будет она и нага, и раздета,

И явится богу, и что защитит?

Любовь! — Без любви оживляющей

Я только звенящий кимвал,

Тот звук, что под дланью играющей

Трепещущий бубен издал.

Иной не щадит ни трудов, ни сокровищ

И служит убогому, жертвуя всем,

Бесстрашен и тверд, и летит на чудовищ,

В мучении пламени крепок и нем.

Когда обливается кровию,

Пусть мир превозносит его;

Но если влеком не любовию,

Пред господом он — ничего.

Хотя бы и верой владел чудотворной,

И молвил бы, силы божественной полн,

Горе, его грозному зову покорной:

«Повергнися в лоно бездонное волн!» —

Качая главою лесистою,

Пусть ринется в море — но сам,

Объят не любовию чистою,

Творца ли предстанет очам?

Обиды любовь, милосердуя, сносит,

Ей чужды и зависть, и гнев, и вражда,

Любовь подает и тому, кто не просит,

Хвалы ей не нужны, она не горда;

Не требует даже и правого,

Не хочет и злобному зла,

Не мыслит во веки лукавого,

Всегда как зерцало светла.

Скорбит о неправде, но в чистую радость

Священная, вечная истина ей;

Грехи покрывает, и горечь за сладость,

Врагов же готова считать за друзей.

Все ею приемлется с верою,

На чем только блага печать:

Наветам же тою же мерою

Любви невозможно воздать.

Как дым или спящего мужа мечтанья,

Как облака легкого быстрый полет,

Так пышность, и сила, и мудрость, и знанья

Все бренное в день роковой протечет.

Настанет одно совершенное,

Любовь воцарится одна;

Вожатый в жилище блаженное,

Предстатель за грешных — она!

Тебе подобает единому слава,

О сын всемогущего, бездна любви,

Ты, коего вечны и власть и держава,

Распятый за нас! мне внемли: обнови

Любви воскрешающей пламенем

Остывшее сердце во мне!

Да буду не льдом и не каменем,

Да буду твоим в той стране.

25 марта

Прочел я в немецком переводе 15 первых глав пророка Иезекииля Он особенно отличается уподоблениями в действии: это дает ему особенную живость и силу; в возвышенности он уступает Исайе и Иеремии но ничуть в вдохновении. Восторг нигде не покидает его: самая темнота некоторых его картин служит доказательством, что этот восторг у него неподложный.

26 март;

Одно из неотъемлемых качеств верховного существа — высочайшая справедливость. Человек пал, т. е. нарушил заповедь, данную ему богом и тем самым подвергся тому наказанию, которое было ему возвещено в случае нарушения заповеди. Итак, это наказание непременно должно постигнуть его, если не уничтожится его грех. Самое моление грешник о помиловании, без предварительного уничтожения греха, есть, так сказать, новый грех; ибо что оно? — требование, чтоб всевышний стал не справедливым. Но грех можно уподобить долгу неуплатимому: сама долголетняя, совершенно праведная жизнь того, кто раз преступил закон господень (если бы такая жизнь и была даже возможна для нас, рабов страстей, плоти, искушения), — даже самая долголетняя, говорю, а моя праведная жизнь не могла бы уничтожить единожды сотворенной грех есть долг неуплатимый и бесконечный; стало быть, возмездие в него должно быть бесконечное же. Итак, всякий человек, кто бы он ни был, погиб без возврата. Между тем бог не только совершенно справедлив, но совершенно благ. Как же согласить с понятием об этой благости вместе с понятием о предведении и всемогуществе высочайшего существа — создание человека? Всеблагий, всезнающий, всемогущий создал существо свободное, но бренное, дал ему заповедь святую и необходимую, поставил его в мир, где окружают его искущения, где человек пал, конечно по своей воле, зная, чему подвергается, но пал же... Ужели бог создал это существо на страдание, в полной мере заслуженное, но противоречащее благости творца всемогущего, всеведца, который и до создания человека знал же, что человек падет и, следственно, погибнет? Не лучше ли бы было никогда не вызывать сына персти из ничтожества или по крайней мере поставить его в мир, где не было бы искушений, или хоть отнять у него свободу? Спрошу созданных: предпочтут ли ничтожество бытию? Их ответ: существование само по себе величайшее благодеяние божие. Спрошу самого себя: в мире, где не было бы искушений, могли ли бы существовать те высокие явления добродетели, самоотвержения, торжества духа над плотью, явления, коим удивляюсь в тех, которых Иисус называет солью земли, и предпочел ли бы сам я нашему миру — мир, где бы ничего этого не было? И что, наконец, человек без свободы? Так; но как же согласить все сии противоречия? Человек никогда и ни в каком случае не уплатит долга своего; никакое другое существо не может и не захочет уплатить его, ибо он бесконечен: а между тем бог справедлив, благ, всезнающ, всемогущ, и невозможно отнять у него ни одного из этих качеств, не уничтожая, так сказать, его божественности? Новый Ездра, ищу разрешения задачи; но пусть Уриил и для меня слетит с неба, я, подобно Ездре, все останусь в недоумении, если не приму разрешения единственного, возможного, какое представляет мне божественное учение спасителя. Вот в коротких словах содержание того, что я вчера слышал от пастора Савениуса, юного летами, но не мудростию. Беседу его я выразил своими словами, сократил многое, а местами кое-что вставил, что напоминает мне некоторые прежние собственные размышления; но основание и весь ход — его; многое мелькавшее в душе моей без связи и порядка и посему и темное, неудовлетворительное — вчерашний его разговор со мною мне объяснил и подкрепил для ума моего и сердца такими доводами, которые вместе и непреложны, и утешительны.