Плохого князя и телята лижут.

Погнался за ломтем, да хлеб потерял.

После рати много храбрых.

Про одни дрожди не говорят трожды.

По саже хоть гладь, хоть бей, все будешь черен от ней.

Пролитое полно не бывает.

По бороде Авраам, а по делам Хам.

Поправился с печи — на лоб.

Прячется, как пава с яйцом.

Радостен бес, что отпущен инок в лес.

Разжился, как вошь в коросте.

Сорвав голову, над волосами не плачут.

Спросил бы у гуся: не зябнут ли ноги!

Сам семи печей хлебы едал.

Старый долг за находку место.

Силен медведь, да воли нет.

С чужого коня середи грязи долой.

Спасиба в карман не кладут.

Старый ворон не каркнет даром.

Снастью и вошь убить.

Сидеть на ряду, не молвь: не могу!

Скачет просвирня за церковью, людям не видно, да богу в честь!

Сам на обухе рожь молотит, а зерна не уронит.

Светил бы месяц, а звезды даром.

Совок, да не ловок, спешлив, да сметлив.

Сыт пономарь и попу подает.

Столом трясет, а хлеб вон несет.

Сын отца умнее — радость, а брат брата умнее — зависть.

Слово не воробей, а выпустишь — не схватишь.

Слово не стрела, а к сердцу льнет.

С умом суму носить, а без ума и суму потерять.

Силою и солому ломишь.

Смолоду прорешка, а под старость дыра.

Тесть любит честь, а зять любит взять, а шурин глазом щурит.

Терпи голова, в кости скована.

То не овца, что с волком пошла.

Твой приговор, да тебе ж во двор.

Ты за пирог, а черт поперек!

Товар полюбится и — ум раступится.

Удастся — квас, а не удастся — кислы щи.

Укравши часовняк, да: «Услыши, господи, правду мою!».

У всякого Павла своя правда.

У Фили пили, да Филю ж и били.

У кого пропало, тому грешнее.

Улита едет, коли-то будет?

Упился бедами (не грехами ли?), а охмелился слезами.

У праздника не без бражника.

Хоть на хвойке, да на своей вольке.

Хоть криво впряг, да поехал так.

Хлеб-соль ешь, а правду-таки режь.

Худо в карты играть, а козырей не знать.

Холостого сватом не посылают.

Худо овцам, где волк воевода.

Хотя дитя криво, да отцу-матери мило.

Честь добра, да съесть нельзя.

Чего глазом не досмотришь, то мошною доплатишь.

Чья душа чесноку не ела, та и не воняет.

Чему посмеешься, тому сам поработаешь.

Честного мужа знала и нужа.

Чужой рот не хлев, не затворишь.

Чужую кровлю кроет, а своя каплет.

Что у тебя, то у друга не свербит.

Что то говорить, что курица не доит.

Шапка в рубль, а щи без круп.

Щука умерла, да зубы живы.

Щастья духовною не утвердишь.

Ел ли, не ел ли, а за обед почтут.

Юному хвастать, а старому хрястать.

Я его выручил, а он меня выучил.

Я вашец, ты вашец, а кто ж хлеба напашец?

Яким плошина рукавицы ищет, а двои за поясом.

-----

Господствующий дух русских пословиц — ирония. Очень мало таких, которые то, что хотят сказать, говорят прямо, — большая часть из них выражается обиняками: некоторые истинные апологи в двух, трех словах. Не знаю пословиц остроумнее русских: старинные французские очень хороши, но не забавнее многих наших. Удивительно, что при таком богатстве народного остроумия у нас так мало веселых, смешных песен, а более все заунывные.

Сегодня я кончил первую сцену «Ричарда III», но не переписал еще всей.

22 мая

Прочел Вторую книгу Маккавеев: в ней очень заметно влияние греческих понятий; не полагаю, чтобы современник Давида выхвалял самоубийство Разиса,^[355] как то превозносит оное сей сократитель не дошедших до нас пяти книг Иасона Киринейского. Слог также гораздо более в духе современных сократителю греческих писателей, нежели Книг Царств или Паралипоменона. Всего для меня трогательнее в сем повествовании смерть старца Элеазара, прекрасен также эпизод о матери и семи сыновьях-мучениках,^[356] особенно окончание. Что касается до самих происшествий — первая книга, без всякого сомнения, достовернее: однако же в сей второй отношения Иуды к Никанору, по-видимому, рассказаны человеком, осведомившимся о них точнее и подробнее ^[357]?

23 мая

Перечел дневник с 24 апреля, кроме, однако ж, пословиц. Начал шестую книгу «Илиады» и вторую сцену «Ричарда III».

Стихи, написанные мною 1 мая, мне ныне гораздо лучше понравились, чем когда я их сочинял. Это со мною в первый раз: обыкновенно пьеса, полежав, кажется мне хуже, чем в первом жару родительского самолюбия, как то и сегодня случилось с сонетом 19 числа.

24 мая

Сегодня поутру у меня пол мыли, и потому-то я немного сбился с обыкновенного порядка моих занятий, т. е. не переводил, а целый день читал «Записки» Головкина: впрочем, должно признаться, что и книга такова, что трудно от нее оторваться, особенно же человеку, который по необходимости должен был находить не скучными Курганова «Письмовник» и «Деревенскую библиотеку». Курилец Алексей^[358] такое лицо, которого нельзя не полюбить: твердость его и пренебрежение даже смертною казнию, коею ему угрожали японцы за благородное его сознание в обмане его земляков, сказавших, будто бы они были подосланы русскими, заслуживают назваться геройскими; этот дикарь пристыжает многих просвещенных умников.

25 мая

«Записки» Головнина, без всякого сомнения, и по слогу, и по содержанию одна из самых лучших книг на русском языке. Завтра выпишу кое-что из нее; сегодня уж слишком поздно: подают повестку, а мне необходимо после ужина несколько походить, да хочется еще дочесть начатую главу.

26 мая

Сегодня День Рождения Пушкина.

Образчик японских вопросов: какое платье носит русский государь? Что он носит на голове? Какие птицы водятся около Петербурга? Что стоит сшить в России платье, которое теперь на вас? Сколько пушек перед государевым дворцом? Из какой шерсти делают сукно в Европе? Каких животных, птиц и рыб едят русские? На какой лошади ездит ваш государь верхом? Кто с ним ездит? Сколько в длину, ширину и вышину имеет государев дворец? Сколько в нем окон? (Потом несколько дельных). Носят ли русские шелковое платье? Каких лет женщины начинают рожать в России? (О подобных предметах спрашивано у Головнина при допросах Матсмайским губернатором). Имя первого губернатора Матсмайского, при котором наши находились в Японии в полону, заслуживает того, чтобы оное помнить: Аррао Тадзймано Ками подвергался побегом наших из Матсмая опасности лишиться головы, но несмотря на то не перестал быть благодетелем и покровителем наших несчастных соотечественников; а между тем он не был христианин, принадлежал народу, который мщение почитает не пороком, а обязанностию; сколь многих европейцев пристыжает этот японец! Какая разница в его поведении с жестокосердым и вместе глупым поведением начальника замка Санто-Анджело, в котором был заключен несчастный Бенвенуто Челлини! (см.: Benwennuto Tschellini, eine Biographie von Goethe).^[359]

Из числа японских знакомых Головнина не должно забыть и благородного, умного Теске, и доброго Кумаджеро.^[360] Прекрасна также черта японского императорского чиновника, ставшего с своим сослуживцем перед пушками, из которых княжеский военноначальник хотел палить на русских вопреки повелению Кумбо-самы (т. е. императора), и объявившего, что только со смертию его и его товарища можно исполнить это намерение. А ответ японцев Головнину на его извинение ошибок противу правил языка, случившихся в бумагах, присланных из Иркутска японскому правительству?