«Ты дни влачишь в мертвящем сне,

В объятьях леностного мира...».

Потом обращение через пять или шесть строф к Англии:

О ты, коварный Альбион,

Бессмертным избранный когда-то!

Своим ты богом назвал злато;

Бессмертный сокрушит твой трон,

Тебя замучают владыки;

На чад твоих наляжет страх;

Во все рассыплешься языки,

Как вихрем восхищенный прах.

Народов чуждых песнью будешь

И притчею своих врагов

И имя славное забудешь

Среди бичей, среди оков.

26 мая

Сегодня день рождения покойного Пушкина.

Я сбился с своей колеи; у меня было множество гостей: ^[1405] Бригген, Лейкер, Пассек, Чайковский, Басаргин, Щепин и Башмаков, а причина прихода некоторых та, что Евгения Андреевна была в бане и, стало быть, у городничего не играли в карты.

27 мая

Сегодня ночью я видел во сне Крылова и Пушкина. Крылову я говорил, что он первый поэт России и никак этого не понимает. Потом я доказывал преважно ту же тему Пушкину. Грибоедова, самого Пушкина, себя я называл учениками Крылова; Пушкин тут несколько в насмешку назвал и Баратынского. Я на это не согласился; однако оставался при прежнем мнении. Теперь не во сне скажу, что мы, т. е. Грибоедов, я и даже Пушкин, точно обязаны своим слогом Крылову; но слог только форма; роды же, в которых мы писали, все же гораздо высше басни, а это не безделица.

28 мая

Сегодня в свои именины я получил письмо и деньги от сестры, и Басаргин подарил мне часы. Вечером были у меня гости.

30 мая

Вот и последний день мая! Этот год даже май был для меня счастливый месяц. Благодарю тя, мой боже! что, согревая в моем сердце истинную веру, исцеляешь меня от суеверия! и как отечески! как без всякой заслуги с моей стороны — милосердо! — благодеяниями.

4 июня

Загоскин не блистательный талант, — но человек, хотя несколько и ограниченный, с теплою душою в русским умом: его «Мирошев» ^[1406] принадлежит к лучшим романам на русском языке. Я сегодня в первый раз в Кургане проездился верхом.

6 июня

«Мирошев» Загоскина точно очень недурная книга; повторяю, я прочел этот роман с удовольствием; но в «С<ыне> о<течества>» такая нелепая ему похвала, что так и хочется господину рецензенту напомнить стих Крылова: «Услужливый дурак опаснее врага».

10 июня

Минуло мне сегодня 48 лет. Печально я встретил день своего рождения, пока не сошлись гости. Я стал выхаживать стихи, да не удалось составить более того, следует:

Еще прибавился мне год

К годам унылого страданья;

Гляжу на их тяжелый ход,

Не ропща, но без упованья.

Что будет, знаю наперед:

Нет в жизни для меня обмана,

Блестящ и весел был восход,

А запад весь во мгле тумана.

Вдобавок я болен.

16 июня

Опять погорячился и разбранился с Щепиным; да он, право, лучше меня — первый протянул мне руку, между тем как я ему бог знает что наговорил.

6 августа

Опять месяц прошел — и я не писал своего дневника. Я был болен; меня мучила хандра, которая отчасти произошла от праздности. Справедливо изречение старинных азбук: «Праздность — мать всех пороков!». Во время хандры я успел поссориться с Басаргиным и понаделал бог знает сколько глупостей.

Статья, которую я сегодня кончил, — статья о нашей грамматической терминологии. Она, если бог даст, будет добрым началом ряда статеек о русской грамматике.

28 августа^[1407]

[...] Работы сельские приходят уж к концу,

Везде роскошные златые скирды хлеба;

Уж стал туманен свод померкнувшего неба,

И пал туман и на чело певцу....

Да! недалек тот день, который был когда-то

Им, нашим Пушкиным, так задушевно пет!

Но Пушкин уж давно подземной тьмой одет,

И сколько и еще друзей пожато,

Склонявших жадный слух при звоне полных чаш

К напеву дивному стихов медоточивых!

Но ныне мирный сон товарищей счастливых

В нас зависть пробуждает. Им шабаш!

Шабаш им от скорбей и хлопот жизни пыльной,

Их не поднимет день к страданьям и трудам,

Нет горю доступа к остывшим их сердцам,

Не заползет измена в мрак могильный,

Их ран не растравит; их ноющей груди

С улыбкой на устах не растерзает злоба,

Не тронет их вражда: спаслися в пристань гроба,

Нам только говорят: «Иди! иди!

Надолго нанят ты; еще тебе не время!

Ступай, не уставай, не думай отдохнуть!» —

Да силы уж не те, да все тяжеле путь,

Да плечи все больнее ломит бремя! [...]

21 сентября

Перебрался в свой собственный дом, и вдобавок больной.

22 сентября

Процеживал у меня Вожжинский^[1408] наливку и между прочим рассказывал свою историю: это целый роман, в котором покойный полковник Севастианов, убитый потом под Варшавой, играет чудесную роль.

9 октября

Кельбедин получил письмо от Белкина, в котором пишут, будто бы скончалась Э. Ф. Брейткопф. Еще один ангел возвратился в свою отчизну небесную!