19 октября

Сегодня 30 лет со дня открытия Лицея. Теперь всем моим товарищам (оставшимся в живых) за сорок лет. Из тридцати тогда поступивших в Лицей умерли,^[1340] сколько знаю, Ржевский, Корсаков, Дельвиг, Пушкин и, кажется, еще Костенский; Есаков застрелился; Тырков сошел с ума, а я и Пущин? Осталось, если не считать Гурьева, выключенного еще в 1813 году, всего двадцать. Итак, целой трети уже нет. Да, я вспомнил, что и Илличевский чуть ли не умер: стало быть, вот уж и перешло за треть.

25 ноября

Я этот месяц прочел «Сочинения» Вельтмана.^[1341] Всего более понравились мне «Виргиния» и «Сердце и думка»; в последней ума и игривости пропасть, но целое несколько растянуто. «Кощей» и «Святославич» утомительны беспрестанными скачками и шарлатанством автора; а «Странника» просто невозможно читать, как читают прозу, а должно перебирать, как собрание лирических пиэс и эпиграмм. Вельтман вообще более автор отлично хороших страниц, нежели выдержанных книг. Он метит явно в Гофманы и Жан Поли; но чтобы быть первым, недостает у неге силы и собственного, суеверного убеждения в истине призраков, которые создает, а с вторым ему никогда не сравниться, потому что у него слишком мало души. Всех ближе подходит он к Вашингтону Ирвингу.

14 декабря

Бедный ты мой Суслов!^[1342] На прошедшей неделе он схоронил одного сына, сегодня другого. Не должен ли <я> стыдиться после того, что меня малейшее выводит из терпения и заставляет роптать на свою судьбу, что я в состоянии был излить свое уныние в стихах таких, какие я вчера выходил у Натальи Алексеевны в ожидании бани:

Что скажу я при исходе года?

Слава богу, что и он прошел!

Был он для изгнанника тяжел,

Мрачный, как сибирская природа.

Повторять ли в сотый раз: «Все тленно»?

«Все под солнцем дым и суета»?

Не поверят! тешит их мечта!

Для людей ли то, что совершенно?

Ноша жизни однозвучной, вялой,

Цепь пустых забот, и мук, и снов,

Глупый стук расстроенных часов —

Гадки вы душе моей усталой.

1842 год

9 января

Ни один год моей жизни не начинался так тяжело, как нынешний, а заметить должно, что это пишу я, просидевший десять лет в каземате. Как я дневник свой пишу для тебя, мой сын, не хочу обвинять никого, кроме себя. Только скажу одно: научись из моего примера, не женись никогда на девушке, как бы ты ее ни любил, которая не в состоянии будет понимать тебя. Сверх того, множество и других забот, более мелких, но все же мучительных: обещанных денег все еще нет, нянька едва ли останется, стряпка непременно отойдет, бедная моя жена все еще больна, и я сам нездоров. Оба мы требуем утешения, а между тем...

Слава богу, что я получил сегодня хоть письмо от брата, от которого давным-давно не было никакого известия.

27 января

Положение мое несколько лучше, в моей семье — тише; да еще бог послал мне радость: Константин Осипович получил известие, что государь возвратил нашим детям дворянское достоинство.^[1343] Впрочем, все еще тяжело: жена все еще больна, денег ни копейки, долги растут, а с ними заботы.

5 февраля

Верно уж суждено, чтоб у меня в доме всегда был лазарет: в 40-м году маялся я с Мишей, в прошлом с Ваней, а ныне с женой — вчера она была так больна, что насилу с нею отвадился.

22 февраля^[1344]

[...] СОВЕТ Когда же злая чернь не клеветала,

Когда же в грязь не силилась втянуть

Избранников, которым горний путь

Рука господня в небе начертала?

Ты говоришь: «Я одарен душой»;

Зачем же ты мешаешься с толпой?

Толпе бессмысленной мое презренье!

Но сына Лаия почтил Фезей;

Так пред страдальцем ты благоговей,

Иль сам свое подпишешь осужденье.

Певцу в твоем участье нужды нет;

Но сожалеет о тебе поэт.

Глубоких ран, кровавых язв сердечных

Мне часто жадный наносил кинжал,

Который не в руках врагов сверкал,

Увы! — в руке друзей бесчеловечных!

Что ж? — знать, во мне избыток дивных сил —

Ты видишь: я те язвы пережил.

Теперь я стар, слабею; но и эту

Переживу, — ведь мне насущный хлеб

Терзанья, — ведь наперснику судеб

Не даром достается путь ко свету.

Страдать теперь готов я до конца:

С чела святого не сорвут венца.

Умру — и смолкнет хохот вероломства;

Меня покроет чудотворный щит,

Все стрелы клеветы он отразит.

Смеются? пусть! — проклятие потомства

Не минет их... осмеян был же Тасс;

Быть может, тот, кто здесь стоит средь вас,

Не мене Тасса. — Будь же осторожен,

К врагам моим себя не приобщай,

Бесчестного бессмертья не желай, —

Я слаб, и дряхл, и темен, и ничтожен,

Но только здесь: моим злодеям там

За их вражду награда — вечный срам. [...]

28 февраля

Мишенька и Степаша Улитин лежат у меня в кори или скарлатине, от которой здесь множество детей померло. Впрочем, слава богу, им несколько лучше. Зато у моего бедного Вани образовался огромный золотушный желвак на шее... Чем-то он кончится? — вчера мы с женою всю ночь не спали.

2 марта

Мишеньке моему, слава богу, будто бы лучше. Сегодня я видел в первый раз небольшой образчик дамского идолослужения.