Сегодня день рождения покойного Пушкина. Сколько тех, которых я любил, теперь покойны!

В душе моей всплывает образ тех,

Которых я любил, к которым ныне

Уж не дойдет ни скорбь моя, ни смех.

Пережить всех — не слишком отрадный жребий! Высчитать ли мои утраты? Генияльный, набожный, благородный, единственный мой Грибоедов; Дельвиг умный, веселый, рожденный, кажется, для счастия, а между тем несчастливый; бедный мой Пушкин, страдалец среди всех обольщений славы и лести, которою упояли и отравляли его сердце; прекрасный мой юноша, Николай Глинка, который бы был великим человеком, если бы не роковая пуля, он, в котором было более глубины, чем в Дельвиге и Пушкине и даже Грибоедове, хотя имя его и останется неизвестным! И почти все они погибли насильственною смертью, а смерть Дельвига, смерть от тоски и грусти, чуть ли еще не хуже! Кто у меня остался? Матушка, некогда женщина необыкновенная,^[1232] ныне развалина, и ей 84-й год. Сестра Юстина Карловна, — слова богу, хоть она, но все же это не матушка; конечно, у ней чувства много, но нет этого удивительного, поэтического воображения, которым и за 70 лет еще моя старушка молодела и очаровывала; а предрассудки! Другая сестра — доброе, милое существо, но и просвещением, и умом слабее Юстины; нет, таких женщин, какова была матушка, право, немного; я не знавал ни одной подобной! Брат — мы друг друга не понимаем! Вот и все, и со всеми я разлучен!

28 мая^[1233]

[...]

31 мая

Ходил я с девицами на Козлову гору и дорогой рассказывал им сказку Гофмана «Der Sandmann».^[1234] Вид с горы хорош, но не так обширен, как с Елозиной. Флора здешняя прелестна.

4 июня

Вчера и третьего дня шел беспрерывный дождь; сегодня тепло и сухо. Такого благодатного лета я еще в Сибири не видал.

Прочел я в «Revue Encyclopedique» статью какого-то англичанина, где он, как дважды два четыре, ясно доказывает, что русским невозможно ни в чем успеть за Балканами: на деле вышло не то.

6 июня

Ходил с девушками опять далеко прогуливаться; желтых лилий здесь множество.

11 июня

Чудное создание человек! Как в нас неодолима склонность верить предсказаний, особенно, разумеется, благоприятным, хоть бы они были и нелепы, хоть бы мы и ясно видели, что они пустяки! Так, напр., вчера мой приятель лама Мурай предсказал мне долголетие, и я очень склонен ему верить. Между тем, что его пророчество вздор, я не только уж по тому должен был видеть, что оно основано на хиромантии и на пульсе, но и что он при том, рассмотрев мою руку, примолвил, что я должен бы быть счастлив и что не понимает, как я попался в Сибирь! Прошу покорно: я и — счастлив!

Сегодня была два раза гроза, два раза дождь и раз град, первый, какой видел я в Сибири.

13, 14 июня^[1235]

[...] ТРИ ТЕНИ На диком берегу Онона я сидел,

Я, чьей еще младенческой печали

Ижора и Нева задумчивы внимали,

Я (странный же удел!),

Кому рукоплескал когда-то град надменный,

Соблазн и образец, гостиница вселенной,

И кто в Массилии судьбу народов пел,

А вслед за тем, влекомый вещим духом,

Родоначальником неизреченных дум,

Средь грозных, мертвых скал склонялся жадный слухом

На рев и грохот вод, на ветра свист и шум,

На голос чад твоих, Кавказ-небогромитель!

И напоследок был темницы душной житель.

Свинцовых десять лет, как в гробе, протекло;

Однообразный бой часов без измененья

До срока инеем посыпал мне чело

В глухих твердынях заточенья.

Все обмануло, кроме вдохновенья:

Так и судьбы неумолимый гнев

Не отнял у меня любви бессмертных дев;

Слетали к узнику священные виденья.

Что ж? — в мире положен всему предел:

За старым новое отведал я страданье;

Уж ныне не тюрьма мой жребий, а изгнанье...

На диком берегу Онона я сидел

И вот раздумывал причудливую долю

Свою и тех, с которыми ходил

Во дни моей весны по жизненному полю,

Питомцев близких меж собой светил.

Их дух от скорби опочил,

Но тени их, моих клевретов,

Жертв сердца своего, страдальцев и поэтов,

Я вызывал из дальних их могил.

Угрюмый сын степей, хранительниц Китая,

Роптал утесами стесняемый Онон,

Волнами тусклыми у ног моих сверкая.

И, мнилось, повторял их передсмертный стон,

И, словно факел их унылых похорон,

Горела на небе луна немая.

Был беспредельный сон на долах, на горах —

Тут не спал только я с своей живой тоскою...

Вдруг — будто арфы вздох пронесся над рекою;

Таинственный меня обвеял страх;

И что ж? то был ли бред больного вображенья,

Или трепещутся и там еще сердца,

И в самом деле друг, податель утешенья,

Явиться может нам, расторгнув узы тленья?

Почудилися мне родные три лица:

Их стоп не видел я — скользили привиденья

(Над каждым призраком дрожало по звезде,

И следом каждого была струя мерцанья),

Воды не возмущая, по воде —

Я вспрянул, облитый потоком содроганья,

И в ужасе студеном, как со сна,

Вскричал и произнес любезных имена:

«Брат Грибоедов, ты! Ты, Дельвиг! Пушкин — ты ли?».

Взглянул — их нет; они уж вдаль уплыли;

Вотще я руки простирал к друзьям, —