-- Да, я хоть и не убивал, в Испании, не будучи дворянином, шпагой не помашешь, но кое-кого хотел бы убить, если бы смог. Впрочем, твои недоброжелатели и тебя упрекают в том же самом. Я не о прямых врагах сейчас. Но, вращаясь в среде эмигрантов, а также познакомившись с иными испанцами, я понимаю, что они про тебя думают. Вот им было по-обывательски непонятно, как можно убить своего родственника. Нет, они понимают, что люди у власти такое делают, но объясняют это лишь твоей кровожадностью и властолюбием. Зачем, мол, власть? Чтобы насытить властолюбие, чтобы наслаждать роскошью, чтобы женщин можно было иметь без помех... Отсюда они так уверены в мерзких оргиях, которые ты якобы устраиваешь, мол, кровожадный властолюбец должен вести себя именно так. Если человек сам в глубине души думает, что если бы у него была власть, он бы её именно так использовал, то он даже представить себе не может, что бывает по-другому. Что труд и творчество могут быть куда привлекательнее вкусных блюд и голых баб. Но те, кто поверил в такую клевету на тебя теперь... есть среди них и такие, но у нас просто привыкли верить печатному слову. Поверили в ложь. Но этот морок пройдёт рано или поздно.

-- Кто знает, как долго это будет? Не знаю, как жить теперь с этим клеймом. Может, мне лучше скрыться от позора и остаток своих дней провести под чужим именем? Конечно, я не собираюсь запираться в глуши, с врагами я буду сражаться, но как простой воин, раз как "государя" меня народ больше не признает. Можно ведь жить и просто человеком...

-- Не отчаивайся, Государь. Думаю, что в наших силах вернуть тебе доброе имя, хотя пока тебе и в самом деле лучше скрываться. Но мы всё сделаем, чтобы спасти твою честь!

Слабая улыбка озарила лицо Асеро. Говоря на кечуа, можно было употребить только одно из двух "мы", одно из которых включало адресата, а другое напрочь исключало. Так вот Уайн употребил то, которое включало, тем самым подчеркнув своё доверие.

-- Значит, веришь в меня?

-- Отчего не верить? Телесно ты скоро отправишься, а в твоей силе духа я не сомневался никогда.

-- И всё-таки после пыток я уже не тот человек, что прежде. Это было слишком унизительно, чтобы пройти бесследно. Я понимаю, что никогда уже не буду прежним Асеро, а каким я буду теперь -- я и сам ещё не знаю.

-- Это всё потому, что в глубине души ты боишься, что тебя этим попрекнут. А ты просто не рассказывай подробностей никому на свете, и можешь быть спокоен. Вот, например, подробности того, что сделали со мной в Испании, даже моя жена не знает. Конечно, кое о чём она могла догадаться по шрамам, но рассказывать я ей не рассказывал ничего. Чем меньше людей знает подробности того, что творилось в замке Инти, тем лучше.

-- Но о том унижении, которое было со мной на площади, знают все.

-- Унижение тебе легко простят, как простили Манко. Ведь не могли же испанцы представить себе, что после сидения на цепи и всех пощёчин он сможет встать во главе восстания! Для них это была бессмыслица. Так что сейчас важно твою честь от клеветы отмыть, но пока этого не произошло, перед народом и в самом деле появляться рискованно. Нужно, чтобы тебе могли доверять. Вот в моём родном айлью мне не доверяли. Потому я не мог организовать оборону. Вот наш старейшина -- он мог бы, если бы захотел. Но он не захотел... и поплатился жизнью. Но, в конце концов, войны не миновать, не вечно же по сараям прятаться. А сейчас тебе лучше подумать о чём-нибудь более близком. А ещё лучше поспать пока можешь, завтра тебя переносить будем, спать будет сложнее.

На следующий день были хлопоты, связанные с транспортировкой. С утра Асеро ещё раз осмотрел лекарь, после чего признал его состояние удовлетворительным. Ушибы и отёки спали, насмерть ничего не отбито, и вообще его состояние было призвано настолько удовлетворительным, что нести его в паланкине вполне можно. После чего Целебный Бальзам сказал, что хотел бы пока поискать некоторых трав на опушке леса, которые выше не растут, а могут понадобиться. Инти согласно кивнул, тем более что посовещаться лучше без него. Когда лекарь ушёл, Инти сказал своим людям:

-- Я вижу наши дальнейшие действия так. Сегодня мы собираем всё полезное, что может быть в замке, и часть людей едут с грузом и лошадьми наверх. Четверо с одним только оружием несут паланкин. Потом, когда лишние лошади и груз мы положим в хижине, остальные едут вниз меняться с носильщиками местами. Нас как раз восемь, людей хватает. У кого-то есть возражения против такого плана?

-- У меня есть, -- сказал Ворон. -- Я не буду нести паланкин с больным, пока он своё имя не назовёт. Если его состояние удовлетворительное, то имя он назвать может. Конечно, если он носящий льяуту, то я нести его согласен, в противном случае зачем оказывать такие почести?

Инти возразил:

-- Да при чём здесь почести?! Он болен, и его иначе не перенесёшь! Я вчера говорил с ним -- ему нанесли эти страшные раны, когда требовали выдать список наших людей. Угрожали расправой над близкими. У него мать сожгли на его глазах! И он не сдался. Да ты ему по гроб жизни обязан. Если бы не он, ты бы мог ждать расправы уже над своими родными! Так что если ты ещё раз что-то вякнешь непочтительно на его счёт, я тебя отвешу пару оплеух.

-- Ну, Саири, ты рук-то не распускай, -- это уже сказал Кальмар.

-- Не распускаю. Просто предупреждаю. Мы на войне всё-таки, и дисциплина необходима. Это нам ещё повезло, что тут обошлось без сражения. Ладно, кто добровольно согласен нести носилки первую половину пути?

-- Я, -- ответил Коралл.

-- Пожалуй, я тоже, -- сказал Морской Ёж.

-- Вот что, тащи-ка ты эти носилки сам! -- буркнул Ворон.

-- И буду. Хотя мне по возрасту это уже не положено. Все будут. Вопрос только в том, в начале или в конце.

-- Да лучше уж в начале отстреляться, -- сказал Кальмар, -- согласен на первую половину пути.

-- В общем, и я согласен, -- ответил Морской Огурец -- сначала отнесу, а потом посмотрим.

-- А кого-то из вас потом и не подменят, -- сказал Ворон, -- лекарь-то нести едва ли согласится. Но дело не в том: я хочу знать, что дальше с этим больным будет? Так и будем торчать под Куско, пока он не поправится?

-- Ну и что! -- сказал Коралл. -- Ради такого человека можно и потерпеть неудобства.

-- Мы ему не слуги! -- вскипятился Ворон. -- А даже если бы и были... я же знаю, отчего всё это произошло! Именно от того, что носящие льяуту и в самом деле слишком злоупотребляли своими привилегиями. Вон сколько барахла было у Инти! И это при том, что самое ценное уже вывезли. Возможно ли доверие между простыми людьми, у кого слуг нет, и обитателями такого замка? Наивный вопрос...

-- Ну а что тут не только Инти жил, но и сам государь с семьёй отдыхал, это мелочь? -- спросил Коралл. -- А его охранять надо было.

Морской Ёж добавил:

-- Да и то, что у Инти три охранника было всего... Раз его убили -- значит, мало его охраняли! Так что Ворон, не говори глупостей.

-- Я хочу знать дальнейшие планы. Что мы будем делать?

Инти ответил:

-- День-два никаких новых мероприятий, считайте это отдыхом, только вот дрова из лесу придётся наверх потаскать. А потом разведка в Куско, или куда сочтём целесообразным. Узнаем обстановку в Кито и Тумбесе. Впрочем, если тебе так неймётся -- можешь ехать в Тумбес хоть сейчас. Я тебе даже средств готов на дорогу выделить -- не жалко. Да только далеко ты с этими средствами не уедешь -- ограбят тебя в одиночку. И окажешься ты в положении того, кого ты так не любишь. Хотя тебя бы это здорово проучило. Хочешь жить -- надо вместе держаться и друг с другом считаться.

-- А зачем мне средства на дорогу? -- переспросил Ворон.

-- Да вот затем. Поскольку власть инков пала, никто тебе бесплатно в гостиницах стол и ночлег предоставлять не будет, -- Инти усмехнулся. -- Придётся платить как за границей. Но там хоть цены более-менее определены, а тут сколько захотят, столько и потребуют. А то и остальное силой отнимут. Так что хочешь жить -- веди себя прилично. Я уж не говорю о том, чтобы быть достойным своих предков -- не тянешь ты на это!