-- Золотой Шнурок, кстати, очень был удивлён, когда понял, что ты такой... Им там учитель говорил, что все, кто хоть чего-то в жизни достиг, непременно распутники, половая слабость и высокое положение несовместимы.

-- Нравственная чистота не равна половой слабости. Но допустим даже, и доказали бы, что отсутствие подобного рода желаний от некоей половой слабости. Бывают мужчины и более темпераментные, чем я. Но это вовсе не значит приставаний ко всем подряд. Я не амаута, не могу судить об естественности, но вот если бы обнаружилось, что для людей естественно ходить голыми, ночевать под открытым небом и справлять нужду где ни попадя, неужели кто-то стал бы так себя вести, ориентируясь на естественность? Всё наше воспитание было основано на том, что если есть дурные склонности, их надо преодолевать. А тут учитель учил калечить и позорить людей по собственной прихоти!

-- Отец, мне самой всё это кажется каким-то безумием... Но... разве это не говорит о том, что ты не знал народной жизни?

Асеро вздохнул:

-- Может, и не знал. В годы моего детства такого не было, и я представить себе не мог, что может быть.

-- Сейчас мы со старухой Медной Зеленью объясняли жене старейшины, Онцилле, что её сын натворил. Она сперва не верила, потом в обморок упала. Я понимаю, что ей нелегко было такое выслушать. Когда твой родной сын чуть не искалечил другого твоего сына, а дочь обрёк на позор рабства... Не знаю, что бы чувствовала на её месте. Нам пришлось с малышом возиться и ужин готовить.

-- Конечно, родителей Золотого Лука только пожалеть можно, но всё-таки не могу понять их слепоты. Если бы мой сын кого-то обижал, я бы всеми силами старался это пресечь, а не закрывал бы глаза. Впрочем, тут и на убийство глаза трусливо закрывают.

Дом старейшины изнутри опять напомнил Асеро о детстве. Даже запах здесь походил на привычный запах дома из детства. Бывший Первый Инка тут же сообразил, где кухня и столовая, а где спальни. Всё-таки удобно, что строили в Тавантисуйю по стандартам. Да и вещи, которые производились централизованно, были везде примерно одинаковыми. Для многих иностранцев это казалось ужасом -- как же так, везде всё одинаковое, так и люди от этого одинаковыми станут? Но ведь даже в этой семье уже все разные. Даже братья-двойняшки и то полные противоположности. Попавшая в лапы какого-то неведомого каньяри Стрела, судя по всему, была тоже хорошей девушкой. С плохой Роза бы дружить не стала, Роза в людях разборчива, это не Лилия, которая могла связаться с мутным типом из любопытства, не видя в этом никакой опасности. А есть ещё Топорик, которому только десять лет, и который ещё неизвестно каким вырастет, на него бабушка и брат пытались по-разному влиять. Хотя на суде вон как выступил...

Роза сказала, что есть ещё девочки двух и шести лет, и новорожденный малыш, имя которому ещё даже не придумали. Немудрено, что мать тут замоталась с тремя младшими, так что ей не до воспитания старших, да и Розе она обрадовалась как помощнице, но при этом не видела нужды что-то узнавать про саму Розу. Стирает пелёнки и ладно. Именно из-за этой бесконечной стирки Роза не могла выйти посмотреть суд, и выбежала только тогда, когда чуть было не стало слишком поздно.

Про состав семьи Роза кратко рассказала ему в столовой. Тем не менее, хотя еда стояла на столе, никто больше в столовую не выходил, а Асеро неловко было начинать есть одному, потому они с Розой пошли выяснять, что случилось.

Зайдя в жилую комнату, Асеро увидел такую картину: женщина, видимо жена старейшины, кормила грудью малыша, а старуха и Топорик стояли рядом и, кажется, пытались её уговаривать. Девочки возились на ковре в той же комнате.

Так как женщина сидела в пол-оборота к двери, то она не видела Асеро и продолжала говорить, так как будто его нет:

-- Не понимаю, зачем было приглашать его в дом? Что мы теперь, кормить его будем?

Старуха что-то хотела ответить, но тут подняла голову и увидела Асеро, да так и осталась стоять в смущении.

Тогда Асеро сам почёл за благо вмешаться в разговор:

-- Давайте не будем ссориться и друг друга обвинять. Я не сомневаюсь, что у вас, как у представителей народа, есть в чём обвинить меня, а у меня есть в чём обвинить вас, но это сейчас глупо и бессмысленно. Того, что произошло, не изменишь, а надо думать о будущем.

Женщина недовольно ответила:

-- А какое у тебя будущее? Повесят тебя завтра, да и всё.

-- Уже навряд ли, Онцилла. Настроения народа поменялись. Разве что исподтишка прикончить могут попробовать.

-- Тем хуже для нас -- если ты уйдёшь отсюда живым, ты придёшь и отомстишь нам, вырежешь всю семью в наказание, -- последние слова мать семейства произнесла с надрывным всхлипом.

-- Да кто вам такое сказал?! Не собираюсь я вас за Золотого Лука наказывать, если вы, конечно, его укрывать дальше не будете. Да и укрывать было бы глупо -- ведь вам-то он напакостил не меньше, чем мне. Вы же не сможете ему простить ни Золотого Шнурка, ни Стрелу. Во всяком случае, я на вашем месте не смог бы.

-- А ты сам простишь Золотому Шнурку, что он с Розой целовался? Ведь было же такое! Ведь ты его в отместку или убить или оскопить должен.

Старуха добавила:

-- Мы же понимаем, что такие люди, как ты, стоят над законом, и ты мог бы отдать на растерзание Инти даже своего ближайшего соратника и родственника вроде Киноа, если бы счёл это необходимым. Только вот тщательнее кадры надо было подбирать, сам-то Инти тоже небезупречен, только тебе говорить боялись, что он за непотребства творит, ведь он бы любого из жалующихся мог на каторге сгноить!

-- Да кто вам такую чушь сказал?! Ну не может у нас никто единолично никого казнить. Даже я, даже Инти! И говорить мне никто ничего не боялся, если кто-то предпочитал поговорить со мной наедине, я всегда навстречу шёл. Золотой Шнурок мне был верен до конца, старался предупредить меня о заговоре, но не его вина, что не получилось. А что до того поцелуя... если юноша останется жив, то я их с Розой поженю. И буду счастлив иметь такого достойного зятя. Так что лучше вам будущего родственника накормить, напоить... -- Асеро нарочно говорил в слегка шутливом тоне, понимая как важно сбить всеобщее напряжение.

-- А может, ещё и в баньке выпарить? -- съязвила Онцилла.

-- Не откажусь, с меня семь потов во время этого судилища сошло, но это уж как вам удобно. Понимаю, что дрова для бани колоть некому, я не тот, что в былые времена, от ран не до конца оправился, так что не смогу...

-- Да наколю я, отец! -- сказала Роза, но мамаша её перебила:

-- А может, ещё и чистую одежду из наших запасов себе потребуешь? Это наглость и грабёж!

Видно несчастная женщина с одной стороны понимала, что обвинять Асеро в том, что её сын Золотой Лук вырос чудовищем, как-то нелепо, чем тут Асеро виноват, но в то же время искала повод сорвать на Асеро свою досаду. Асеро ответил:

-- Ну а когда Золотой Лук награбленными у меня дома вещами явился, это было ничего? Это ведь по его милости у меня теперь нет своей крыши над головой, и даже то, что надето -- с чужого плеча. Спасибо ещё, добрые люди поделились.

-- Вот к добрым людям и иди! -- буркнула Онцилла.

-- Да я бы рад, но у меня лошадь отняли, а как я пешком дойду? Так что уж потерпите одну ночь меня хотя бы. Кстати, хотел спросить -- а кто придумал меня перед судом всю ночь связанным держать?

Старуха ответила:

-- Кажется, Золотой Лук, но никто особенно не возражал. Ведь боялись, что ты сбежишь или причинишь кому-то вред.

-- А то, что он Птичьему Когтю даже развязывать меня, чтобы выводить по нужде, запретил? Хотел, чтобы я перед судом вышел испачканный как младенец, и при таком позоре у меня едва ли был бы шанс склонить народные симпатии в свою пользу. Да и вообще так меня подставлять было низостью.

-- Надо же... -- сказала старуха, -- а я как-то об этом не подумала. Я раньше читала в одном романе, как главного героя на день-два на дыбе подвешивали, и как-то не думала о такой деликатной проблеме. В книжках ведь про такое не пишут. А теперь подумала, и неприятно как-то.