Но сейчас, как выяснилось, я помню наизусть довольно много всякой поэзии. Набралось за жизнь.
Тем не менее общее правило моего чтения остается прежним: если в прозаическом тексте попадается стихотворение, я его пропускаю.
Вот так я читала и «Путешествие на Запад», знаменитый старинный китайский роман про Царя Обезьян. Что в этом романе интересно? Да Царь Обезьян, какие могут быть вопросы! Как он бедокурит, сражается, как общается с небожителями, со злокозненными монстрами и со своими любезными подданными-обезьянами… Ну так и для чего мне там длинные нудные стихи, когда в сюжетном отношении они практически дублируют прозу?
Обычно это выглядит так: путешественники идут-идут по горам и долинам и вдруг видят какую-нибудь особенно высокую гору. И дальше в довольно шаблонных стихах описывается, как эта гора вздымалась и что с нее стекал водопад. Ну хорошо, ну гора; дальше-то что? Вот дальше интересно: они встречают очередного демона, который расставляет им очередную ловушку. Демоны очень разнообразны и изобретательны, у них каждый раз какие-то новые козни, которые разгадывает и побеждает Царь Обезьян. И вуаля! Сражение! И… стихи. Причем я же заранее знаю, что там будет, в стихах: он нанес удар туда, он нанес удар сюда, они пролетели над облаками и сразились там, а потом низверглись на землю и снова нанесли удар туда и сюда. После этого автор возвращается к старой доброй прозе и сообщает, чем закончилось сражение и что предприняли герои дальше. То есть стихотворение можно смело пропускать – ущерба пониманию содержания романа это не принесет.
И… стоп.
При «общении» с произведениями искусства (литературы в первую очередь) у меня есть универсальное правило, которое я вынесла из университетских стен, причем с первого семестра первого курса, - а именно: «Форма художественного произведения и есть его содержание».
Если это так, то роман, состоящий отчасти из прозы, а отчасти из поэзии, что-то хочет мне сказать своей формой. Что-то дополнительное. Что-то, что вычитывается между строк.
Восприятие художественного текста – процесс сложный. Леопольд Стоковский говорит, что сочинение музыки, нотная запись, - это лишь часть процесса. Музыка на этом этапе не «создана», она прошла лишь половину пути; чтобы состояться, музыка должна быть исполнена музыкантом, прозвучать и быть услышанной. А музыкант едва ли не полноценный соавтор композитора, он добавляет свои акценты, вплоть до темпа исполняемого произведения. Можно посмотреть партитуры, где Стоковский самолично начеркал карандашом: изменен ритмический рисунок, изменен темп и многое другое, что сразу видит музыкант-профессионал (я вижу только пометки типа «очень медленно», написанные поверх оригинального «в умеренном темпе»).
В музыке это очевидно. В литературе это очевидно в гораздо меньшей степени. Но тем не менее без читателя текст, в общем, не живет. Читатель более-менее активно вмешивается в восприятие текста – кстати, многое здесь зависит и от самого текста, насколько текст это позволяет. «Дон Кихот», например, меняется из столетия в столетие, для каждой эпохи это совершенно другая история. Шекспир, наоборот, вообще не меняется, хотя его постоянно рассказывают «на новый лад» и извращают как только могут. «Баллада о Мулан» служит то знаменем борьбы с иноземными захватчиками, то примером для девушек, которые не хотят пассивно ждать принца, а наоборот – активно сражаться за свое личное счастье и за достойное место в социуме. При этом «Мулан» - это вообще шестой век, а вот поди ж ты!..
Когда один человек пожаловался, что Библия толстая книга и там много непонятного, он получил очень простой ответ: «А ты читай что написано». Еще одно универсальное правило. Написано-то для людей, значит, может быть воспринято. Не надо тужиться и пытаться «воспринять правильно»; текст уже содержит все необходимое для его понимания.
В том числе какие-то вещи, которые позволяют читателю заглядывать между строками. И эти вещи обычно маркируются резкой сменой ритма или какими-то другими стилистическими особенностями. Мимо таких маркеров не пройдешь: то это неуместное слово, которое торчит посреди текста, как указатель, то внезапное превращение прозы в поэзию.
Причем, в идеале, мир творчества – это мир свободы: читатель вправе пройти мимо указателя и не потрудиться попробовать понять, для чего он тут выставлен. А может и зависнуть на несколько дней, перечитывая удививший его абзац, и потом сделать какие-то собственные выводы, вроде бы не предусмотренные автором.
Но я говорю сейчас о ситуации, когда и автор не только талантлив, но и отдает себе отчет в том, что делает; и читатель обладает хоть какой-то читательской квалификацией (способен увидеть скрытую цитату или оценить игру слов).
Гораздо чаще и читатель читает по диагонали, извлекая из текста голимое содержание (вот как я, особенно в те невинные времена, когда пропускала описания природы и любовные диалоги), и автор слабо соображает, какими грандиозными ресурсами снабжает его русский язык и как этими ресурсами вообще пользоваться в мирных целях.
Поэтому и стихи, по большей части, воткнуты в роман просто потому, что когда-то «написались», а опубликовать их сборником не получилось. Поэтому и неблагодарный читатель их просто пролистывает.
В следующий раз я попробую вспомнить книги, в которых стихи участвуют в тексте наряду с прозой, и попытаюсь понять, для чего это сделано.
Дорожный указатель
00:00 / 08.05.2018
В прошлый раз я рассуждала о том, что любое нарушение ровного течения текста, любая колдобина на шоссейной дороге линейного повествования – это неспроста, это сигнал читателю остановиться и подумать, ощутить именно на этом месте какие-то потаенные мысли автора. Слово, выбивающееся из общего лексического потока, например, канцелярит в любовном признании или заниженная лексика в возвышенном описании заката, - это всегда практически указатель: ахтунг. Причем ахтунг в любом случае. И если он указывает на отсутствие языкового чутья у автора (а также отсутствие у издательства денег на оплату труда нормального литературного редактора). И если он указывает читателю некое направление поиска: неспроста вырвалось словечко, неспроста вдруг нарушился ритм повествования. Тут приоткрывается дверь в подтекст. Если хочешь, заглядывай. Это Лев Толстой никогда не пользуется подобными приемчиками, у него весь текст будет написан одними и теми же словами, одними и теми же огромными периодами, а свою мысль он тебе выдаст в разжеванном и запеченном виде, осталось только проглотить или подавиться. Вот Булгаков – тот изойдет на намеки, оформленные ритмически. Его тексты – они как партитуры, исчерканные рукой Стоковского, их можно сыграть так, а можно сыграть иначе, там сплошные приоткрытые двери, и в половину таких дверных проемов и заглядывать-то страшно, провалишься и не вернешься.
Так вот, самым очевидным нарушением ритма прозаического текста является включение в него стихотворного фрагмента.
Я всегда считала, что стихи в прозаическом тексте просто не нужны. В прозе все ясно и понятно, в стихах же говорится все то же самое, но непонятными словами.
Но для чего-то автор их поставил. Впервые в жизни я задалась вопросом: а правда, зачем?
У Шекспира, например, все понятно. Драма идет стихами, потом появляется Фальстаф и начинает говорить прозой. Проза вложена в уста заниженных персонажей. Или возвышенных, но в заниженной ситуации. Обычный ритм шекспировских пьес – стих без рифмы. Если появляются рифмованные куплеты – это знак. В рифму, песнями, разговаривают шуты или безумцы, то есть персонажи с ярко выраженной характеристикой. Такие герои сами по себе «указатели» на неблагополучие и странность мира, поэтому и их текст иначе организован, в первую очередь ритмически.
В «Дон Кихоте» тоже много стихов, но, честно говоря, я не могу претендовать на то, что хоть как-то приблизилась к пониманию этого романа, поэтому говорить о нем не буду. В детстве я прочитала, что это – пародия на рыцарей. А я очень любила рыцарей. Как я уже не раз говорила, мой любимый писатель – Томас Мэлори. Поэтому любое покушение на рыцарский мир встречалось в штыки. А начинать читать «Дон Кихота» (как и многие другие глобальные классические произведения) надо в детстве-юности и потом только расширять и углублять его понимание. С «Войной и миром» у меня это получилось, а с «Дон Кихотом» - нет.
