Еще одна пауза — а затем дверь гостиной отворилась, и на пороге показалась горничная, ведущая за руку Эрнеста, на которого то и дело с боязливым удивлением поглядывала.

— Добрый день, — сказала Ева негромко, подходя и беря его за другую руку. — Все в порядке, Джейн, ты можешь идти.

Он молчал, пока дверь не закрылась — только смотрел на Еву этим странным и тревожным взглядом слепых глаз.

Так они встретились после долгих лет разлуки.

Она подвела его к дивану и помогла сесть.

— Не отпускайте мою руку! — быстро попросил Эрнест. — Я все еще не привык разговаривать с людьми в полной темноте.

Ева села рядом с ним на диван, немного испуганная, но все же — счастливая. Некоторое время они молчали, не находя подходящей темы для разговора, но тишина не была неловкой и, казалось, устраивала обоих. Ева никогда не думала, что ей доведется еще сидеть с ним вот так, держась за руки… Она смотрела на него, не таясь — не было нужды скрывать свою любовь, ведь он не мог видеть ее глаза. Наконец, Ева нарушила молчание.

— Вы были удивлены, получив от меня сообщение? — мягко спросила она.

— Да, это все равно что получить сообщение из могилы. Я не думал, что мы когда-нибудь встретимся. Я думал, вы навсегда исчезли из моей жизни.

— Так вы меня забыли?

— Зачем вы это говорите? Ева, вы же прекрасно знаете, что я не могу вас забыть. Я бы хотел этого — но не могу. Я имел в виду, что вы ушли из моей реальной, земной жизни — разум мой и сердце вы не покинете никогда.

Она опустила голову и промолчала, хотя сердце ее наполнилось радостью при этих словах. Значит, она все еще не потеряла его…

— Послушайте, Ева! — заговорил Эрнест, собравшись с силами. Голос его звучал почти сурово — и с какой-то затаенной силой, которая напугала ее. — Почему вы сделали то, что сделали, вам лучше знать…

— Это уже сделано. Давайте не будем об этом говорить, — перебила она его. — Вина не на мне одной.

— Я не собираюсь говорить об этом. Но кое-что я сказать должен, потому что времени мало — и потому, что вы должны, я полагаю, знать правду. Прежде всего я хочу сказать, что прощаю вас за все, что вы сделали.

— О Эрнест!

— Этот вопрос, — продолжал он, не обращая на нее внимания, — вы решите сами, с собственной совестью и Богом. Но я хочу рассказать, что именно вы сделали. Вы разрушили мою жизнь, вы сделали меня несчастным, вы отобрали у меня то, что я никогда больше не смогу никому дать. Вы отравили горечью мой разум и ввергли меня в пучину таких грехов, о которых я раньше и помыслить не мог. Я любил вас — и вы дали мне несомненные доказательства и своей любви тоже. Вы позволили мне любить себя. Когда же настал час испытаний — вы предали меня и оставили. Вы морально уничтожили меня, Ева, и то, что я считал величайшим и священным благословением своей жизни, превратилось в ее проклятие.

Ева закрыла лицо руками и сидела, не произнося ни звука. Эрнест горько усмехнулся.

— Вы не отвечаете мне. Возможно, вам трудно ответить на то, что я сказал, или вы думаете, что я позволяю себе лишнее.

— Ты очень жесток! — пробормотала она.

— Не слишком ли ты торопишься назвать меня жестоким? Если бы я хотел быть жесток, я бы сказал, что не люблю тебя больше, что теперь я презираю тебя. Уверяю — тебя куда сильнее ранило бы известие о том, что я стряхнул с себя эти цепи. Но это было бы неправдой, Ева. Я люблю тебя, как любил всегда и как всегда буду любить. Мне не на что надеяться, я ни о чем не прошу, в этой пьесе моя роль уже отыграна — мне было суждено лишь отдавать, но не получать. Я презираю себя за это — но так уж получилось.

Ева положила руку ему на плечо.

— Пощади меня, Эрнест!

— Осталось недолго, потерпи. Еще я должен сказать вот что: я верю, что все отданное было отдано не напрасно. Я верю, что любовь земная умирает вместе с бренным телом — но моя любовь к тебе была чем-то большим, иначе как бы она могла остаться неизменной столько лет, без всякой надежды, несмотря на бесчестие? Это любовь духа — и подобно духу, она будет жить вечно. Когда окончится ненавистное мне ныне существование, я соберу плоды с древа этой любви в ином мире — вот во что я верю.

— Почему ты в это веришь, Эрнест? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Почему верю? Не могу сказать, возможно, это всего лишь фантазии разума, смущенного горем. В беде мы тянемся к свету — словно трава в темноте. Сломанный цветок пахнет слаще — так и человеческая природа всего сильнее стремится к жизни, когда Бог налагает на нас свою тяжкую длань. Печаль направляет наш взор к небесам. Нет, Ева, я не знаю, почему я в это верю — ведь ты лишила меня и веры тоже, — но все-таки я верю, и меня это утешает. Кстати, как ты узнала, что я здесь?

— Я наткнулась на вас с Дороти утром, в Садах.

Эрнест поднял голову.

— А я почувствовал, что это была ты. Я спросил Дороти, кто прошел мимо, но она сказала, что не знает.

— Она знала, но я подала ей знак, чтобы она молчала.

— А!

— Эрнест, пообещай мне кое-что! — с внезапной страстью произнесла Ева.

— Что именно?

— Ничего. Я передумала. Ничего, забудь.

Она собиралась взять с него обещание, что он не женится на Дороти, однако светлая сторона ее натуры восстала против этого.

Затем они немного поговорили о жизни Эрнеста в Африке — и разговор увял сам собой.

— Что ж, — сказал Эрнест после затянувшейся паузы, — прощай, Ева.

— Этот мир очень жесток! — прошептала она.

— Да, жесток — но не более, чем все остальные.

— Увидеть тебя было счастьем, Эрнест.

Он пожал плечами.

— Разве? Что до меня, то я не уверен — счастьем или болью. Мне нужно прожить пару лет в тишине и темноте, чтобы хорошенько обдумать это. Не будете ли вы столь любезны, миссис Плоуден, позвонить и попросить горничную отвести меня вниз?

Почти теряя сознание, она повиновалась. Затем, пересилив себя, встала, подошла к Эрнесту и взяла его за руки, глядя ему прямо в лицо. Ему повезло, что он не мог видеть ее в эту минуту.

— О Эрнест, ты слеп! — прошептала она, едва ли осознавая, что говорит.

Он рассмеялся — коротко и зло.

— Да, Ева, теперь я слепой — а ты была такой всегда.

— Эрнест! Эрнест! Как я смогу жить, не видя тебя! Я люблю тебя! — И она упала ему на грудь.

Он поцеловал ее — и целовал снова и снова, а она отвечала ему. Он не знал, откуда у него нашлись силы, чтобы отстранить ее от себя. Возможно, потому, что он услышал шаги служанки.

В следующий миг горничная вошла и увела его.

Когда Эрнест ушел, Ева бросилась на диван, рыдая так, что сердце едва не разорвалось у нее в груди.

Когда Дороти увидела, как пришедший с визитом молоденький офицер что-то таинственно шепчет Эрнесту на ухо, а тот сначала бледнеет, потом краснеет — ей стало очень любопытно. Однако когда Эрнест сразу после этого таинственного сообщения попросил ее поскорее вызвать экипаж, она сразу же подумала о Еве. Она, никто, кроме нее, конечно же!

Экипаж подъехал быстро, и Эрнест тут же ушел, не сказав ни слова, оставив Дороти на попечение юного херувима, который долго таращился на нее сквозь монокль, про себя сравнивая с Евой, — и пришел к выводу, что и Дороти тоже очень мила. Не стоит забывать, что молодой человек только что вернулся из Южной Африки — и был готов влюбиться хоть в первую встречную торговку яблоками. Нет ничего удивительного, что он подпал под очарование величественной красоты Евы и милое обаяние Дороти. Последней понадобилось немало времени и труда, чтобы избавиться от херувима с моноклем. При других обстоятельствах она была бы рада его компании, поскольку любила мужское общество и не испытывала никакого смущения… да и херувим, не считая его возмутительной молодости, был хорошим парнем, если бы не монокль и не восхищенный взгляд, делавший его похожим на овцу. Однако сейчас Дороти было совершенно не до него, и потому она была страшно рада, когда он наконец ушел, чтобы на досуге подумать и сравнить достоинства двух красавиц.