Мистер Кардус выбежал из гостиной вместе со всеми остальными, однако потом здравый смысл возобладал, и он остановился.

— Постойте! Не будьте такими глупцами, вы же не собираетесь убегать от головы покойницы, не так ли?

— Вы тоже убежали! — задохнувшись, отвечала Дороти.

— Да, побежал, признаю — меня поразили и испугали эти глаза. Но они, разумеется, стеклянные. Я иду обратно — все это крайне интересно!

— Эта вещь проклята! — пробормотала Дороти.

Мистер Кардус повернулся и снова вошел в гостиную; постепенно и остальные, успокоенные ярким светом солнечного дня, потянулись за ним. Впрочем, не все — перепуганная до смерти Грайс проболела от потрясения еще два дня. Что же касается Сэмпсона и мальчишки-конюха, наблюдавших все через окно, то они удрали на целую милю от дома, до самого утеса, где только и смогли остановиться.

Когда все вернулись в гостиную, обнаружилось, что старый Аттерли по-прежнему стоит и смотрит в хрустальные глаза, а те словно отвечают ему таким же пристальным взглядом; Флоренс же все так же сжимает в руках полотно, глядя на широкую волну густых волос, рассыпавшихся по столу и свесившихся чуть ли не до самого пола. Как ни странно, волосы эти были того же цвета, что и у девушки — все это заметили, поскольку она сняла шляпку, когда начала разворачивать сверток. Сходство этим не ограничивалось: черты лица мумии тоже были очень похожи на Флоренс, похожа была презрительная улыбка, похожи были и красивые зубы. Честно говоря, мертвое лицо было куда более прекрасным, но в остальном эта женщина — а судя по грубо сделанной короне, она принадлежала к древнему племени саксов — и живая девушка девятнадцатого века вполне могли сойти за сестер, или за мать и дочь. Сходство это поразило всех без исключения — но никто не проронил ни слова.

Приблизившись, они снова оглядели страшную находку. Дороти первой нарушила молчание.

— Должно быть, она была ведьмой, — сказала она. — Я надеюсь, вы выбросите ее, Реджинальд, потому что она принесет в дом несчастье. Даже тому месту, где она была похоронена, не повезло — это было великое аббатство, а теперь там лишь безжизненные руины. Взгляните! Она похожа на Флоренс.

Флоренс улыбнулась в ответ на эти слова — и сходство стало еще разительнее. Ева вздрогнула, заметив это.

— Чепуха, Дороти! — воскликнул мистер Кардус, увлекавшийся антиквариатом и теперь начисто забывший о своем первом испуге, вновь превратившись в ревностного коллекционера. — Это же великолепная находка! Впрочем… я совсем забыл! — Тут в голосе его прозвучало явное разочарование. — Ведь эта шкатулка принадлежит мисс Чезвик.

— О, вы можете забрать ее! — поспешно сказала Ева. — У меня нет ни малейшего желания владеть ею.

— Прекрасно, я вам очень признателен! Я высоко ценю подобные реликвии.

Тем временем Флоренс медленно обошла вокруг стола и уставилась прямо в хрустальные глаза.

— Что ты делаешь, Флоренс? — резко окликнул ее Эрнест; сцена была жутковатой и раздражала его.

— Я? — усмехнулась Флоренс. — Я ищу вдохновения. Это лицо выглядит таким мудрым, возможно, она чему-нибудь научит меня. Кроме того, мы с ней так похожи — я думаю, она могла бы быть кем-то из моих предков.

«Значит, она тоже это заметила!» — подумал Эрнест.

— Положи ее обратно в шкатулку, Джереми! — распорядился мистер Кардус. — Мне придется заказать для нее воздухонепроницаемый ящик.

— Я сам могу его сделать — буркнул Джереми. — Обновлю свинцовые стенки первой шкатулки, а одну сторону сделаю стеклянной.

Джереми очень осторожно взял голову. Положив ее в дубовую шкатулку, он тщательно смахнул пыль, закрыл дверцу и повесил шкатулку на крюк, торчавший из деревянной настенной панели в углу комнаты.

— Ну хорошо, — сказала Флоренс. — Теперь, когда вы убрали вашего ангела-хранителя на место, я полагаю, мы можем пойти домой. Никто не хочет немного прогуляться вместе с нами?

Дороти сказала, что пойдут все — кроме, разумеется, мистера Кардуса, вернувшегося в свой кабинет. Когда дружная компания тронулась в путь, Флоренс улучила момент и шепнула Эрнесту, что хочет поговорить с ним. Это встревожило и расстроило юношу — он боялся Флоренс и хотел прогуляться с Евой; по всей видимости, все эти мысли явственно отразились на его лице.

— Не бойся! — усмехнулась Флоренс. — Я не собираюсь говорить тебе ничего неприятного.

Разумеется, Эрнест отвечал, что ничего неприятного она сказать ему и не может, девушка вновь слабо улыбнулась, и они немного отстали от остальных.

— Эрнест, — решительно начала Флоренс, — я хочу поговорить с тобой. Ты, конечно, помнишь, что произошло между нами два вечера назад на этом самом пляже.

— Да, Флоренс, я помню, — отвечал Эрнест.

— Так вот, то, что я сейчас собираюсь сказать, трудно выговорить любой женщине, однако я должна это сделать. Я ошиблась, Эрнест, говоря тебе, что люблю тебя, да еще и в такой необузданной манере. Сама не знаю, что на меня нашло — какой-то дурацкий порыв, наверное. Женщины по природе своей любопытны и взбалмошны, а я любопытнее всех прочих. Полагаю, я думала, что люблю тебя, Эрнест — мне так показалось, когда ты поцеловал меня; однако вчера вечером, когда я увидела тебя на танцах у Смитов, я вдруг поняла, что это было ошибкой, и ты мне просто симпатичен — не более чем я симпатична тебе. Ты меня понимаешь?

Он не понимал ровным счетом ничего, однако поспешно кивнул, чувствуя, что для него все складывается наилучшим образом.

Флоренс бросила на него быстрый взгляд и продолжала:

— Итак, сейчас, на том же самом месте, где я произнесла те слова — я беру их обратно. Забудем эту глупую сцену, Эрнест. Я ошибалась, говоря, что мои чувства глубоки, как это море — я думаю, они не глубже ручья. Однако прежде, чем мы закончим этот разговор, ответь мне на один вопрос, Эрнест.

— Разумеется, Флоренс, если смогу.

— Когда ты… ну… поцеловал меня в тот вечер — ты ведь на самом деле ничего не чувствовал? Просто шалость, порыв — но не потому, что ты любил меня? Не бойся сказать мне правду, если это было так — я не стану сердиться. Это ты должен простить меня — ведь я сейчас разрушаю твою веру, не так ли?

С этими словами она впилась в его лицо пронзительным и недобрым взглядом.

Эрнест отвел глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Легкомысленная ложь, что мужчины не видят стыда в том, чтобы воспользоваться порывом женщины, просилась на язык — но он не мог заставить себя произнести эти слова. Он не мог сказать ей прямо, что не любит ее — и потому постарался ответить уклончиво:

— Я думаю, что ты, возможно, была более серьезна, чем я, Флоренс.

Она рассмеялась — и от этого смеха ледяные мурашки поползли по спине юноши.

— Спасибо за откровенность, это сильно облегчает дело, не так ли? Но знаешь… я ведь догадывалась. Особенно сегодня, когда стояла и смотрела на эту мертвую голову, как раз в тот миг, когда ты взял Еву за руку.

— Но как! — вскинулся Эрнест. — Ведь ты стояла спиной к нам!

— Да, но вы отразились в хрустальных глазах. Знаешь… когда я стояла и рассматривала вас в этом отражении, мой рассудок был чист и бесстрастен, словно я и была той мертвой женщиной… Я внезапно обрела мудрость. Однако нам пора, остальные заждались.

— Я надеюсь, мы останемся друзьями, Флоренс? — с тревогой спросил Эрнест.

— О да, Эрнест. Женщина всегда ревниво и с большим интересом следит за карьерой своего бывшего поклонника — а ты успел побыть моим поклонником примерно пять секунд — пока целовал меня. Теперь я буду следить за тобой всю оставшуюся жизнь, и мои мысли будут сопровождать тебя, словно тень. Спокойной ночи, Эрнест, спокойной ночи! — И она вновь улыбнулась насмешливой улыбкой, так похожей на улыбку мертвой женщины, и на мгновение задержала на юноше свой странный пронзительный взгляд.

Эрнест пожелал ей доброй ночи и отправился домой вместе с остальными, чувствуя, что в сердце его поселился холодный страх.

Глава 11