ЕВА ЧТО-ТО НАХОДИТ

Наутро после бала Эрнест проснулся с сильной головной болью. Сначала лишь она и занимала все его мысли, но потом взгляд его упал на увядающую алую розу, лежащую на туалетном столике, и он улыбнулся. Затем настал черед отрывочных, зачастую бессвязных мыслей, которые всегда сопровождают даже самые приятные воспоминания — и улыбаться он перестал.

В конце концов, Эрнест зевнул и поднялся с постели. Когда он добрался до гостиной, которая выглядела прохладной и уютной, в отличие от залитого ярким июльским солнцем двора, он обнаружил, что все остальные уже позавтракали. Джереми ушел, но его сестра была там, немного бледная — вероятно, из-за позднего возвращения домой.

— Доброе утро, Долл!

— Доброе утро, Эрнест, — ее голос прозвучал довольно холодно. — Я старалась сохранить чайник горячим, но теперь, боюсь, он все-таки остыл.

— Ты добрый самаритянин, Куколка. У меня голова раскалывается. Надеюсь, чай поможет.

Дороти улыбнулась, подавая ему чашку; если бы она могла сейчас говорить с ним откровенно, то сказала бы то же самое о своем сердце.

Эрнест выпил чай и, по всей видимости, почувствовал себя лучше, поскольку довольно веселым тоном спросил девушку, как ей понравились вчерашние танцы.

— О, все было просто прекрасно, спасибо. А тебе — понравилось?

— Все было ужасно, Долл, клянусь! Долл?

— Да, Эрнест?

— Разве она не прелестна?

— Кто, Эрнест?

— Кто! Ева Чезвик, разумеется!

— Да, Эрнест, она очень мила.

В ее голосе прозвучала странная нотка, и Эрнест почел за благо не развивать тему дальше.

— Где Джереми?

— Он ушел.

Эрнест наскоро прикончил вторую чашку чая и тоже вышел из дома, где почти сразу наткнулся на Джереми, спешащего куда-то.

— Привет, мой друг! Как чувствуешь себя после вчерашних безумств?

— Хорошо, спасибо, — сухо ответил Джереми.

Эрнест вскинул на него испытующий взгляд. Голос несомненно принадлежал Джереми, однако тон был непривычен и даже незнаком. Эрнест схватил друга за руку.

— Что-то случилось, старик?

— Ничего.

— Случилось, я же вижу! Что такое? Выговорись! Я отличный исповедник, вот увидишь.

Джереми молча высвободил руку. Он выглядел отчужденным, Эрнест никогда его таким не видел, и это больно ранило его. Отступив, он сказал совсем другим тоном:

— Ну, конечно, если тебе нечего сказать, то я пойду…

— Как будто ты не знаешь!

— Честью клянусь — не знаю!

— Тогда зайдем ко мне — и я тебе скажу! — с этими словами Джереми распахнул дверь своего небольшого убежища в каретном сарае, где он набивал свои чучела, хранил коллекции яиц и бабочек и чистил оружие, и величественным жестом пригласил Эрнеста войти.

Эрнест вошел и уселся на стол, уставившись на чучело выпи, которую давным-давно подстрелил Джереми; теперь оно было сильно побито молью и выглядело довольно нелепо, стоя на одной ноге в углу комнаты.

С трудом оторвавшись от бессмысленного взгляда стеклянных глаз выпи, Эрнест спросил:

— Ну, так в чем же дело?

Джереми повернулся к Эрнесту спиной — он чувствовал себя лучше, говоря на такие темы, если не смотрел в глаза собеседнику, — и, обращаясь к пустому пространству перед собой, сказал:

— Я думаю, что это было очень непорядочно с твоей стороны!

— Что именно?

— Прийти и отбить у меня единственную девушку, которую…. которая….

— Которую ты когда-либо любил? — предположил Эрнест с некоторым сомнением.

— Которую я когда-либо любил! — с облегчением выпалил Джереми, поскольку эта фраза весьма точно выражала его чувства.

— Э-э-э, старина, если бы ты был чуть красноречивее и пояснил, о какой именно богине ты говоришь…

— Да о ком еще я могу говорить, если есть всего одна девушка, которая… которую…

— Которую ты когда-либо любил?

— Которую я когда-либо любил!

— Тогда, во имя Священной Римской империи — кто она?

— Да Ева Чезвик!

Эрнест присвистнул.

— Послушай, старик! — сказал он после недолгой паузы. — Почему ты не сказал мне раньше? Я понятия не имел даже, что вы с ней знакомы. Ты с ней помолвлен?

— Помолвлен? Нет!

— Но вы с ней собираетесь…

— Нет, конечно нет!

— Послушай, старик, если бы ты просто повернулся ко мне и рассказал, как обстоят дела, мы могли бы во всем разобраться и…

— Дела обстоят так, что я боготворю землю, по которой она ходит, вот!

— А! — сказал Эрнест. — Это очень неудобно, поскольку я, видишь ли, тоже — по крайней мере, я так думаю.

Джереми застонал, и Эрнест тоже застонал.

Помолчав, Эрнест сказал:

— Послушай, старик, что же нам делать? Ты должен был мне рассказать, но ты этого не сделал. Если бы ты сказал, я бы все понял. А теперь… теперь она меня просто сразила.

— И меня тоже.

— Вот что, Джереми. Я уеду и тебе тоже советую бежать отсюда. Не то чтобы мне нравилась сама идея бегства, но у нас ведь ничего нет, мы не можем жениться — да и она в том же положении.

— И нам всего лишь двадцать один год. Мы не можем жениться в двадцать один год, — ввернул Джереми, — иначе к тридцати у нас будет огромная семья. У всех, кто женится в двадцать один, обстоит именно так.

— Ей тоже двадцать один, она мне сказала.

— Мне она тоже сказала! — сказал Джереми, решив показать, что Эрнест не единственный человек на свете, которому известен этот потрясающий факт.

— Ну так что? Мы же не можем говорить об этом бесконечно?

— Нет, — медленно сказал Джереми, и было видно, с каким усилием ему даются слова. — Это было бы несправедливо; кроме того, я полагаю, что дело уже сделано. Ты всем нравишься, старина, женщинам и мужчинам. Нет, ты не должен уезжать, и ссориться по этому поводу мы не станем. Я скажу тебе, что нам надо сделать — мы бросим жребий!

Эрнеста поразило это блестящее предложение.

— Великолепно! — сказал он, доставая из кармана шиллинг. — Один раз бросаем или три?

— Один, разумеется, так мы быстрее покончим с этим.

Эрнест положил монету на большой палец.

— По твоей команде. Но каков же жребий? Мы же не можем ставить на кон живую девушку, как те ребята у Гомера? К тому же мы еще не захватили ее в плен.

Это требовало некоторого обдумывания, и Джереми растерянно почесал в затылке.

— Давай так: у победителя будет месяц на ухаживание, проигравший не должен вмешиваться. Если через месяц у победителя ничего не решится, проигравший использует свой шанс. Если она сделает свой выбор — проигравший будет держаться подальше.

— Годится. Бросаю, смотри внимательно.

Шиллинг взвился в воздух.

— Орел! — рявкнул Джереми.

Монета сверкнула, щелкнула по носу изумленную выпь, упала на пол и закатилась под ящик с образцами окаменелых костей доисторических животных, которые Джереми собирал в прибрежных скалах. Вдвоем юноши с трудом отодвинули ящик и уставились на монету.

— Решка! — с восторгом прошептал Эрнест.

— Я так и знал, что мне не повезет. Ладно, пожмем друг другу руки, Эрнест. Мы не станем ссориться из-за девушки.

Они крепко пожали друг другу руки и расстались, однако с того дня — и довольно надолго — между ними появилось нечто неуловимое, чего раньше никогда не было. Сильна должна быть дружба, узы которой не ослабевают, когда на них падает тень любви к женщине…

В тот день Дороти сказала, что хочет пойти в Кестервик за покупками, и Эрнест вызвался ее сопровождать. Они в полном молчании дошли до Тайтбургского аббатства; оба чувствовали себя неловко и странно скованно, и это мешало их привычным отношениям, которые всегда напоминали отношения брата и сестры. Эрнест уже начал тяготиться этим молчанием, когда Дороти внезапно остановилась.

— Что это? Мне показалось, я слышала чей-то крик.

Они прислушались — и на этот раз оба услышали женский голос, призывающий на помощь. Казалось, он доносился от скалы слева. Эрнест и Дороти поспешили на край утеса и принялись осматриваться. Если вы помните, в двадцати футах от вершины скалы и в пятидесяти с лишним от дна ущелья находился выступ, на котором скопились многочисленные останки, вымытые морем. Теперь он был почти недоступен, поскольку, хотя на первый взгляд спуститься на него было достаточно просто, с двух сторон над ним нависали скалы, образуя козырек, где незадачливому альпинисту было бы не за что ухватиться.