Ба я м’зонда,

Ба я м’лойса,

Изизве зонке,

Ба зонд Инкози.

Дословный перевод этой знаменитой песни, думаю, ныне публикуется впервые и, полагаю, никогда вновь не сорвется с губ зулусских воинов:

Они (то есть враги) люто ненавидят его (то есть короля),

Они призывают проклятия на его голову,

И повсюду в этой стране

Враги ненавидят нашего короля.

Дух неистовой «Ингомы» передавался звуком, мимикой и модуляциями голоса, а не только словами, которые, будучи сами по себе весьма примитивными и наивными, оставляющими большой простор для воображения, вероятно, могут быть представлены следующим образом. Точный перевод на стихотворный английский едва ли возможен — по крайней мере, в моем исполнении:

Громкий вызов мятежники шлют

королю земли Зулуленда.

Духи нас к сраженью зовут,

обещая битву-легенду.

Наливаются кровью глаза

бунтарей, но мы не отступим,

наша месть сотворит чудеса:

пусть падем, но мы не уступим!^[267]

Второго декабря ранним холодным и ненастным утром, пришедшим с ветром и клочьями тумана, я очутился вместе с амавомба в Индондакусука — широкой холмистой равнине в шести милях от границы с Наталем, от которого ее отделяла река Тугела.

Амавомба был дан приказ в битву по возможности не вступать, поэтому мы заняли позицию приблизительно в миле правее того места, где позже состоялось сражение. Лагерь мы разбили на холме, напоминавшем широченный курган, а ярдах в пятистах от него возвышался похожий холм, но поменьше. За спиной у нас простиралась равнина, покрытая разбросанными там и сям островками зарослей колючей акации, полого сбегающая к берегам Тугелы в четырех милях от лагеря.

В ту ночь я спал, завернувшись в одеяла, под акацией — палаток у нас, разумеется, не было. Вскоре после рассвета меня разбудил посыльный и передал, что меня желают видеть принц Умбелази и белый человек Джон Данн. Я встал, привел, как мог, себя в порядок, поскольку всегда стараюсь появляться перед туземцами бритым. Помню, я уже закончил причесываться, когда прибыл Умбелази.

Словно это было вчера — настолько отчетлива перед моим мысленным взором та почти нереальная картина. Из утреннего тумана соткался могучий воин: что-то сказочное было и в его появлении, и в его облике — гигант, внезапно проявившийся в белесых клубах, и широкий наконечник его самого большого в Зулуленде копья, словно отобравший весь свет у тусклой зари, и крученое медное ожерелье у горла.

Умбелази стоял, вращая глазами и кутаясь от холода в плащ. Обеспокоенное и двусмысленное выражение лица принца сразу навело меня на мысль, что он сам сознает, насколько страшная опасность ему грозит. За его спиной, мрачный и погруженный в раздумья, со сложенными на груди руками и опущенным в землю взглядом, показавшийся моему взволнованному воображению злым гением, замер стройный и величавый Садуко. По левую его руку стоял белый крепыш с винтовкой в одной руке и курительной трубкой — в другой. Джон Данн, догадался я, — джентльмен, встречать которого мне прежде не приходилось. С этими тремя пришел отряд правительственных зулусских войск Наталя численностью тридцать-сорок человек, облаченных в подобие мундиров и вооруженных ружьями. Также подошел отряд туземцев в двести-триста кафров из Наталя, вооруженных ассегаями. Один из них вел под уздцы лошадь Данна.

Я пожал Умбелази руку и пожелал доброго дня.

— Если с утра солнце прячется, не бывать дню добрым, Макумазан, — ответил он, а мне стало не по себе от его слов — они показались мне зловещими. Затем Умбелази представил мне Джона Данна, который как будто был рад встретить другого белого человека. Не зная, что сказать, я спросил о цели их приезда, и Данн стал рассказывать. Он поведал, что днем ранее его отправил сюда офицер пограничного отряда Наталя капитан Уэлмсли с целью попытаться примирить враждующие стороны. Но когда Данн заговорил о мире с одним из братьев Умбелази — думаю, это был Мантанташийя, — тот высмеял его и заявил, что они достаточно сильны, чтобы справиться с партией Кечвайо. Мало того, рассказывал Данн, когда он предложил, чтобы несколько тысяч женщин и детей, а также скот этой ночью переправили через брод за реку и далее — в безопасный Наталь, Мантанташийя даже не стал слушать. Умбелази при разговоре не присутствовал — он ездил просить помощи у правительства Наталя, — и Данн ничего сделать не смог.

— «Quem Deus vult perdere prius dementat»^[268], — тихонько прошептал я.

Эту избитую латинскую цитату я слышал от своего отца, большого эрудита, и в тот момент она пришла мне на ум. Однако я сомневался, что Джон Данн знает латынь, и лишь сказал вслух:

— Чертов болван! — (Мы говорили на английском.) — А вы можете уговорить Умбелази сделать это сейчас? — (Я имел в виду — переправить женщин и детей за реку.)

— Боюсь, слишком поздно, Квотермейн, — ответил он. — Узуту наступают. Взгляните сами. — Данн передал мне свою подзорную трубу.

Я вскарабкался на камни и стал внимательно рассматривать равнину перед нами — как раз к этому моменту проснувшийся ветерок разогнал туман. Равнина была черна от наступавших! Пока они находились достаточно далеко — полагаю, в доброй паре миль — и приближались очень медленно гигантским полумесяцем: узкие рога-фланги и широкий мощный центр. Неожиданно сквозь тучи пробился солнечный луч и сверкнул, отразившись в наконечниках неисчислимых копий. На мой взгляд, наступавших в центре было двадцать или тридцать тысяч, поделенных на три дивизии, под командованием Кечвайо, Узимелы и молодого бура по имени Грёнинг.

— Верно, идут, — сказал я, слезая с камней. — Что намерены делать, мистер Данн?

— Исполнять приказ: попытаться примирить стороны, если найду хоть кого-нибудь, кто желает мира. А не удастся — что ж, тогда, наверное, драться. А вы, мистер Квотермейн?

— А я — тоже исполнять приказ и оставаться здесь. Если, однако… — с сомнением протянул я. — Если эти амавомба не побегут, закусив удила. Тогда и мне придется удирать вместе с ними.

— Помяните мое слово, они побегут еще до наступления темноты, мистер Квотермейн, если я что-либо понимаю в зулусах. Послушайте, почему бы вам не сесть на лошадь и не отправиться со мной? Здесь вам явно не место.

— Потому что я дал слово, — с тяжким вздохом ответил я: недобрые взгляды окружавших меня туземцев, нервно перебирающих пальцами на древках копий, и тысячи наступавших на нас дикарей — от всего этого последние капли мужества растаяли в моих башмаках.

— Что ж, мистер Квотермейн, вы лучше знаете, что вам надо делать. Желаю выбраться целым и невредимым из этой передряги.

— И вам того же, мистер Данн, — ответил я.

Джон Данн повернулся и в моем присутствии спросил у Умбелази, что ему известно о передвижениях узуту и об их плане на битву.

— Пока ничего, мистер Данн, — пожал плечами принц. — Однако уверен, буду знать об этом еще до полудня.

В этот момент внезапный порыв ветра сорвал с головного убора Умбелази страусиное перо. Испуганный ропот пробежал по рядам стоявших вокруг воинов — они сочли это дурным знаком. Перо покружилось и мягко опустилось у ног Садуко. Тот нагнулся, поднял его и водрузил на место, проговорив со свойственным некоторым кафрам остроумием:

— О принц, да удастся мне остаться в живых, чтобы возложить корону на голову сына Панды, которому благоволит судьба!