— Я бы погиб минимум дважды, минхеер Перейра, случись все по-вашему, — отозвался я.
— Что вы имеете в виду, Аллан? — спросил Ретиф.
— Я расскажу, что он имеет в виду! — вмешалась фру Принслоо, грозя Перейре своим увесистым кулаком. — Этот чернявый пес дважды пытался убить Аллана, хотя тот спас ему жизнь! Сначала стрелял в него ночью в овраге и промахнулся вот на столько, видите шрам у Аллана на щеке? А потом стакнулся с зулусами, сказал Дингаану, что Аллан — злодей и колдун, который навлечет беду на его владения.
Ретиф перевел взгляд на Перейру.
— Что скажете, минхеер? — спросил он.
— Что скажу? — делано возмутился Перейра, явно успевший собраться с мыслями. — Да все это попросту ложь! А если не ложь, то недоразумение. Я не стрелял в хеера Аллана ни в каком овраге! Зачем мне было это делать, когда он буквально вернул меня к жизни? И с зулусами я не договаривался, иначе погибли бы мой дядя, моя кузина и все остальные. Что я, спятил, чтобы замышлять подобное?
— Не спятил, а все продумал! — негодующе воскликнула старая фру. — Говорю вам, хеер Ретиф, он врет и не краснеет. Да вы спросите кого хотите!
Прочие буры, за исключением Марэ, поддержали ее хором:
— Да, да, он врет!
— Тихо! — произнес коммандант. — Аллан, изложите-ка вашу историю.
Я поведал ему все — вкратце, конечно, не вдаваясь в излишние подробности. Но и без того рассказ затянулся, хотя, похоже, не успел утомить слушателей.
— Allemachte! — высказался Ретиф, когда я замолчал. — Странная история, ничего диковиннее мне слышать не доводилось. Если она правдива, вы, хеер Перейра, заслуживаете того, чтобы вас привязали к дереву и расстреляли.
— Бог мой! — вскричал Перейра. — Меня что, обвинят в преступлениях из-за этих баек? Готовы осудить невинного? Где доказательства? Где, я спрашиваю? Этот англичанин настроен против меня, потому что он украл любовь моей кузины, с которой я был помолвлен. Пусть свидетелей предъявит!
— Что касается выстрела в овраге, там свидетелем был только Бог, а Он все видит, — ответил я. — Что до вашего соглашения с зулусами, вон стоит Камбула, воин, которого послали мне навстречу, чтобы убить, как вы и замышляли. Ныне он командует нашим караулом.
— Дикарь! — усмехнулся Перейра. — Значит, слово дикаря против слова белого человека? И кто будет переводить его речи? Один вы, минхеер Квотермейн, говорите на местных наречиях, а вам веры нет, раз уж вы меня обвиняете.
— Верно, — согласился Ретиф. — Этакого свидетеля нельзя выслушивать без надежного переводчика. Ладно, я выношу решение как полевой коммандант. Эрнан Перейра, в прошлом я знавал вас как разбойника и помню, что совсем недавно вы пытались обмануть этого юношу, Аллана Квотермейна, на поединке в стрельбе, каковой мне случилось наблюдать. С тех пор и до сего дня я не слыхал о вас ни хорошего, ни дурного. Сегодня же означенный Аллан Квотермейн и группа моих соотечественников выдвинули против вас серьезные обвинения, которые, увы, невозможно пока ни подтвердить, ни опровергнуть. Каково бы ни было мое личное мнение, эти обвинения заслуживают рассмотрения; потому предлагаю вам вернуться к вашему дяде, Анри Марэ, и оставаться с ним, покуда не состоится законный суд.
— Если так, пусть уходят вдвоем, — бросила фру Принслоо. — Мы его не примем, выберем среди нас фельдкорнета[223] и застрелим его, этого негодяя, который оставил нас умирать с голоду и хотел убить юного Аллана Квотермейна, спасшего ему жизнь!
Хор голосов подтвердил:
— Ja, ja, мы его застрелим!
— Эрнан Перейра, — сказал Ретиф, потирая высокий лоб, — не понимаю, почему так складывается, но похоже, никто не желает составлять вам компанию. По правде сказать, я разделяю общее чувство. И все же, думаю, со мной вам будет безопаснее, нежели с теми, кого вы, по всей видимости, изрядно обидели. Посему предлагаю вам идти с посольством. Но учтите, молодой человек, — прибавил он сурово. — Если выяснится, что вы злоумышляете с зулусами против нас, я убью вас немедля. Поняли?
— Я понял, что все меня ненавидят, — откликнулся Перейра. — Но Писание учит смирению, поэтому я сделаю то, что вы требуете. А этих лжесвидетелей пусть покарает Бог!
— А тебя пусть дьявол утащит! — крикнула фру Принслоо. — Уж в его-то когти ты всяко угодишь рано или поздно!
Прочь с глаз моих, негодяй, не то я тебя причешу как следует! — И она замахнулась на Перейру своим грязнущим передником, который достала откуда-то из складок одежды.
Перейра отшатнулся, и фру погнала его, будто назойливое насекомое.
Понятия не имею, куда он удрал; чувствовалось, что и вправду все против него, поэтому даже дядя, Анри Марэ, не отважился последовать за племянником.
Когда Перейра скрылся, буры принялись расспрашивать друг друга, и каждому отряду нашлось что рассказать. Коммандант в особенности заинтересовался историей о моем споре с Дингааном и о том, как я спас жизни своих спутников, уложив троих стервятников.
— Выходит, не напрасно Всемогущий наделил вас умением метко стрелять! — проговорил Ретиф, выслушав эту историю. — Помню, когда вы подбили тех гусей в Груте-Клуф, я еще задумался, зачем Небеса ниспослали вам такой дар — ведь ничего подобного не дано никому среди нас, хотя все мы привычны к оружию с малых лет. Теперь я понимаю; Господь ведает, что творит, и знает Свое дело. Хотел бы я, чтобы вы сопроводили меня к Дингаану, но со мной этот подозрительный тип Эрнан Перейра, а потому вам, наверное, лучше пойти своей дорогой. Но расскажите мне о Дингаане. Он собирается нас убить?
— Не в этот раз, дядюшка, — сказал я. — Сперва ему нужно поподробнее разузнать о бурах. Но не доверяйте ему чересчур, не поддавайтесь на сладкие речи. Помните, что, промахнись я по третьей птице, мы все были бы мертвы. И на вашем месте я бы приглядывал за Эрнанду Перейрой.
— Спасибо за советы, Аллан, уж с последним я как-нибудь справлюсь. Что ж, нам пора выдвигаться. Хотя… Идите-ка сюда, Анри Марэ, нам нужно перекинуться словечком. Я так понимаю, этот маленький англичанин, Аллан Квотермейн, который стоит десятка крупных мужчин, снова спас вашу дочь. Значит, он любит ее, а она — его? Почему же вы не позволяете им соединить сердца должным образом?
— Потому что я поклялся перед Господом, что она выйдет за другого — за своего кузена Эрнана Перейру, которого все ныне презирают, — угрюмо ответил Марэ. — Пока она не достигла совершеннолетия, эта клятва остается в силе.
— Ого! — воскликнул Ретиф. — Вы поклялись отдать агнца в зубы гиене, друг мой! Смотрите, чтобы он не обглодал ваши косточки, Марэ, и не покусился на прочих! И почему Господь запускает в мозги некоторым людям червяка, как это бывает с дикими животными, червяка, что заставляет их вечно сбиваться с праведного пути? У меня самого нет ответа, но вы-то, Анри Марэ, человек религиозный; подумайте над этим и объясните мне при нашей следующей встрече. Что ж, ваша дочь скоро станет совершеннолетней, и тогда, поскольку мне выпало быть коммандантом тех мест, куда вы направляетесь, я присмотрю за тем, чтобы она вышла замуж за того, кто ей по душе, как бы вы ни сопротивлялись. Господи, Марэ! Как бы я хотел, чтобы этот парень полюбил мою дочь! Человек, способный так стрелять ради благой цели, наверняка наделен многими другими достоинствами. — Ретиф добродушно хмыкнул и пошел к своему коню.
На следующий день после этой встречи мы перебрались через Тугелу и вступили на территорию, ныне известную как Наталь. Два дня коротких перегонов по красивой местности привели нас к холмам, которые звались, по-моему, Пакади — либо там правил вождь, носивший это имя. Перевалив через холмы, мы отыскали на другой стороне, как и говорил Ретиф, большой отряд буров-переселенцев, обосновавшийся в тех краях, на дальнем берегу Бушменской реки[224]; увы, эти бедняги не подозревали, что в скором времени многим из них суждено упокоиться там навеки. Сегодня эта местность зовется — и будет так называться во веки веков — Веенен, Место плача, в память о переселенцах, убитых Дингааном спустя всего несколько недель после событий, которые я излагаю.
