Разумеется, нельзя поручиться за то, что Лаура д’Абрантес нарисовала абсолютно достоверный образ Даву. Возможно, что-то в ее описании будущего герцога Ауэрштедтского было слишком утрировано, что-то, напротив, начисто выпало из ее поля зрения. И все же нам представляется, что супруге генерала Жюно лучше, чем кому бы то ни было, удалось запечатлеть на страницах своих записок ни на кого не похожую, своеобразную личность Луи Николя Даву.
В своей новой должности генерал-инспектора кавалерии Даву курировал кавалерийские части 1, 14, 15 и 16-го военных округов. После подписания Люневильского мирного договора с Австрией у Франции фактически (Англию можно не принимать в расчет) не остается противников в Европе. У французских военных появляется досуг, чтобы заняться устройством семейного очага, коль скоро они им еще не обзавелись. Появляется такой досуг и у Луи Николя. Другой вопрос, хочет ли он вновь обрести семейное счастье. Легко предположить, что после первого опыта супружества, завершившегося изменой жены и разводом, у Даву вряд ли было желание снова пускаться в рискованное плавание по бурным волнам моря житейского с очередной Дульсинеей. Это предположение отчасти находит свое подтверждение в записках Жоржетты Дюкре, которая является свидетельницей тем более авторитетной и непредвзятой, что она была близкой подругой г-жи Даву № 2. История, рассказанная мадам Дюкре, сводится к следующему. В 1801 г., когда уже было очевидно, что не сегодня-завтра Англия пойдет на заключение мира с Францией, первый консул задумал отправить военную экспедицию на о. Сан-Доминго. Воспользовавшись революцией в метрополии, чернокожие невольники свергли там власть белых поселенцев-французов, провозгласив свой остров республикой и избрав пожизненным правителем Туссена-Лувертюра — негра-раба, осмелившегося называть себя «первым консулом черных». Бонапарт, решивший восстановить власть метрополии над далеким островом, поручил возглавить военную экспедицию в Сан-Доминго своему зятю, генералу Леклерку[110]. Однако последний неожиданно отказался от назначения под тем предлогом, что не может покинуть Францию, так как ему надо прежде устроить судьбу своей младшей сестры, 18-летней девицы Луизы-Эме-Жюли Леклерк. По словам ее подруги, «прекрасная, как ангел, она (мадемуазель Леклерк) была проста, скромна и снисходительна»{274}. Помимо молодости и привлекательной внешности, сестра генерала Леклерка обладала множеством других достоинств. К примеру, она окончила школу благородных девиц в Париже, хозяйкой которой была бывшая камеристка королевы Марии-Антуанетты г-жа Кампан, получив очень приличное по тем меркам образование. Ее близкими подругами стали падчерица первого консула — Гортензия Богарне и одна из его сестер — Каролина. Учитывая тот факт, что сам генерал Леклерк был зятем Наполеона, Луиза-Эме-Жюли слыла завидной невестой. Правда, при всех плюсах женитьбы на мадемуазель Леклерк существовали и минусы. Во-первых, она не была дворянкой, а всего лишь принадлежала к известной буржуазной семье зерноторговцев из Понтуаза. Во-вторых, и это, возможно, был куда более существенный момент для девицы на выданье, за ней никто не давал никакого приданого. Разговаривая с первым консулом, его зять поделился с ним своими соображениями на сей счет: «Генерал, — сказал он, обращаясь к Бонапарту, — могу ли я поступить иначе (то есть уехать из Франции, не позаботившись о сестре)? Конечно, нет. Надобно поскорее выдать ее (мадемуазель Леклерк) замуж… например, завтра и потом ехать. Повторяю вам, что у меня нет состояния, и…» — «А разве меня нет тут? — возразил первый консул. — Ступай, мой милый, готовься к отъезду. Завтра сестра твоя будет замужем и выгодно». — «Но…» — «Кажется, я все сказал ясно; итак, без возражений». Генерал Леклерк… вышел, не произнеся ни слова. Спустя несколько минут генерал Даву входит к первому консулу и говорит, что он пришел известить его о своей женитьбе. «На девице Леклерк? Я нахожу это очень приличным». — «Нет, генерал, на г-же***…» — «На девице Леклерк, — прервал его Наполеон, сделав ударение на этом имени. — Не только этот брак приличен, но я хочу, чтобы он немедленно свершился». — «Я так давно люблю г-жу***…; теперь она свободна и ничто не заставит меня от нее отказаться». — «Ничто, кроме моей воли, — возразил первый консул, устремив на него свой орлиный взгляд. — Поезжай сейчас в Сен-Жермен к г-же Кампан, там ты увидишь свою невесту; ты будешь представлен ей братом ее, генералом Леклерком, который теперь у моей жены; он с тобой отправится. Девица Эме сегодня вечером приедет в Париж. Приготовь свадебную корзину, которая должна быть отлична, потому что я буду посаженым отцом у этой молодой девицы; я озабочусь дать ей приданое, и брак совершится тотчас по исполнении предписанных законами обрядов; я постараюсь об их сокращении. Ты меня слышал: надобно повиноваться». Кончив эту длинную речь, высказанную скорым и повелительным голосом, ему только принадлежавшим, Наполеон позвонил и велел позвать генерала Леклерка. При входе его Наполеон сказал ему: «Ну, что, не прав ли я? Вот муж сестры твоей. Поезжайте вместе в Сен-Жермен и не возвращайтесь, пока все не устроите; я ненавижу денежные расчеты». Оба генерала, равно удивленные, вышли для того, чтобы повиноваться. Несмотря на всю суровость характера, вовсе нелюбезного, генерал Даву смиренно покорился. Приехав к г-же Кампан, он был представлен девице Леклерк, которая… нисколько ему не понравилась. Свидание, как можно себе представить, было очень холодно; но наконец во всем согласились и через несколько дней после того отпраздновали свадьбу»{275}. Она состоялась 9 ноября 1801 г. в Париже, причем на свадьбе, кроме Наполеона, подписавшего свадебный контракт, присутствовали все прочие члены семьи первого консула, находившиеся в это время в столице. Через девятнадцать дней после этого с помпой организованного бракосочетания (28 ноября 1801 г.) Бонапарт назначил Даву командиром пеших гренадер консульской гвардии{276}. «Он, — писал по этому поводу Бурьенн, — без всяких постепенностей был сделан главным начальником гренадеров консульской гвардии»{277}.
Мадам Даву
Был ли второй брак Луи Николя счастливее, чем первый? Если иметь в виду карьерные соображения, безусловно, да. Даву, хоть и опосредованно, вошел в клан Бонапартов, получил престижную должность в консульской гвардии. К тому же жена «отличалась строгой красотой и, по свидетельству современницы, — …была во всех отношениях вполне достойной женщиной». Та же современница, знавшая супругов, писала о том, что г-жа Даву «обладала изящными манерами и тем тоном светского общества, которого недоставало ее мужу… О г-же Даву, — отмечала она, — нельзя было сказать, что она не знала светского обращения или была лишена той легкости ума, которая облегчает беседу между людьми одного и того же круга, но она ни на минуту не забывала своего высокого сана и была исполнена той холодной чопорности, которая почти граничит с чванством. Суровые черты ее прекрасного лица никогда не оживлялись улыбкой — совсем как у Юноны Гомера»{278}.
Приведенные отрывки из воспоминаний наблюдательной польской графини, по-видимому, являются лучшим ответом на поставленный выше вопрос. Луи Николя и Луиза-Эме-Жюли были слишком разными людьми, чтобы понимать, а тем более любить друг друга. Этот заключенный по распоряжению свыше брак не был и не мог быть счастливым, что бы о нем ни писали некоторые биографы Даву, уверявшие, что «будущий маршал испытывал глубокую привязанность к своей жене…» и т. д., и т. п.{279} Правда, на вопрос о том, кто из супругов Даву больше повинен в том, что их брак не удался, точно ответить трудно. Хотя скорее всего больше виноват в этом, наверное, Луи Николя, «который, — как пишет современница, — конечно, был одарен великими воинскими качествами, но не имел ни одного, составляющего семейное благополучие»{280}.
