Когда депутаты Генеральных Штатов покидали столицу 29 апреля 1593 г., их сопровождали громкие крики парижан, стоящих на коленях у ворот города: «Мир, мир! Благословенны те, кто о нем молит и кто его обеспечивает! Будьте прокляты все остальные!» Первые заседания были посвящены обычным формальностям, проверке полномочий и паспортов. 4 мая для обеспечения безопасности совещаний было объявлено о прекращении военных действий на десять дней в четырех лье от Парижа и Сюрена. В Париже это короткое перемирие было встречено криками радости. Наконец-то сделан первый шаг к миру! «Для бедных парижских узников, — писал Пьер де Л'Этуаль, — свободно выйти из стен города, пройтись по полям, посетить свой дом в предместье, принести бутылки с вином и провизию — значило вырваться за пределы тюремной камеры». Прекращение боевых действий стало историческим «уик-эндом», после окончания которого было немыслимо снова взяться за оружие. Возникла необратимая ситуация. На следующий день около 7000 человек вышли на запруженные улицы и направились в Обервиллье, чтобы поклониться Божьей Матери, творящей чудеса, Богородице Сил, дарующей спасительный дождь. Обожженный войной и иссушенный голодом Париж хотел наконец утолить жажду.
В тот же день представитель короля Рено де Бон изложил лигистским депутатам позицию своего государя и сообщил о его желании восстановить мир. Права короля не являются предметом спора, они абсолютно очевидны. Если Генрих хочет прислушаться к пожеланиям своих католических подданных касательно его религии, то он делает это из снисходительности, а не потому, что вынужден так поступить, чтобы его признали. Помимо всего прочего, подобное заявление должно было уберечь короля от обвинений в «предвыборной агитации». Д'Эпинак возразил, что еретик Беарнец лишен права наследования и призвал католиков-роялистов примкнуть к Лиге. После обмена изощренными теологическими аргументами между двумя прелатами депутаты сбавили тон: нужно спасать государство, традиционное государство с его обычаями и законами, наследственную, а не выборную монархию, независимую власть.
Генрих IV счел, что настал момент официально объявить о своем решении. 10 мая, соблюдая протокол, он объявил об этом первому из совершеннолетних принцев крови Конти и Суассону. 16 мая он публично заявил о своем решении отречься от протестантской религии и даже назначил дату и порядок церемонии. На 15 мая он созвал ассамблею в Манте, которой поручил наставить его в новой религии. В тот же день он пообещал гугенотам ничего не менять в действующем законодательстве об отправлении их религии.
Заседания Генеральных Штатов будут длиться до начала августа, но их дебаты уже никого не интересуют. Все взоры устремлены на Сен-Дени, где должно состояться отречение короля, после чего Франция будет иметь короля, Бурбона, католика!
Смертельный прыжок
Дойдя до края пропасти, Генрих IV решил прыгать. Историки долго рассуждали о побудительных мотивах этого поступка. Искренность или цинизм? Предварительно следует напомнить о некоторых фактах.
Когда Генрих повторял, что протестантство было религией его детства и что преданность ему имеет глубокие корни, он намеренно упрощал более сложную историю, но его современники ее, вероятно, забыли. Крещенный в католической вере, он оставался католиком до пяти лет. Потом по решению матери в течение двух с половиной лет (конец 1559 или начало 1560 по май 1562 г.) он воспитывался в кальвинизме. Снова став на полгода католиком по настоянию отца (июнь-декабрь 1562 г.), он вернулся в протестантство после его смерти и остался ему верен десять лет, до Варфоломеевской ночи. В утро резни он отрекся по принуждению и был католиком с августа 1572 г. по июнь 1576 г. После возвращения в Беарн он стал протестантом на семнадцать лет, до лета 1593 г., когда снова стал перед необходимостью выбора. Ребенок, юноша, потом мужчина, он пять раз менял религию, следующий будет шестым. Конечно, возвращение в католицизм каждый раз происходило под давлением; конечно же, протестантская религия, религия его матери, наложила на него глубокий отпечаток и способствовала его духовному развитию. И тем не менее, этот гугенот не имел склонности к мученичеству и хорошо знал догматы католической церкви. Разумеется, он не был ни фанатиком, ни мистиком. Можем ли мы полагать, что его убеждения вызваны всего лишь безразличием, а безразличие — неверием? В обществе конца XVI века были атеисты. В их высказываниях угадывается неверие, к примеру, у Бирона. Однако в огромном количестве писем и речей короля нельзя обнаружить ни одной двусмысленной фразы. Более того, если подсчитать слова, чаще всего срывающиеся с его уст или выходящие из под его пера, мы непременно найдем среди них упоминание Бога. Бог присутствует во всех его действиях. Бог дарует ему победу, он исполняет его желания, рассеивает его врагов, охраняет его от опасности, внушает ему правильные решения, заботится о благе страны.
Библейские изречения, особенно строки псалмов, непрестанно приходят ему на ум. Для него обетованная земля — это не женевская евангелистская церковь, а мир для всех его подданных. Мир и согласие, восстановленное вождем, облеченным божественной миссией, — вот идеал, к которому он стремился.
Сравнивая две религии, он находил в каждой из них свои достоинства и недостатки. Вера матери больше соответствовала его критическому уму, разуму человека Возрождения. Реформация отбросила все суеверия и условности, раздражавшие прогрессивных католиков. Пьер де Л'Этуаль иронизирует над «свечами, окроплениями святой водой, четками, паломничествами, отпущениями грехов, часословами на латыни». Кальвинизм был также силой, обеспечившей ему победы, преданность населения Юго-Запада, моральную поддержку пасторов и синодов. Однако следует сказать, что протестантский мир навязывал ему свои требования и ограничения, которые он с возрастом переносил все неохотней. Реформация могла быть не слишком удобной для того, кто держит скипетр.
Католицизм был религией королей-предшественников, религией монархической пышности, церемоний и славных традиций. Она являлась естественным обрамлением власти, к которой он стремился, религией абсолютизма. Это была религия папы и большей части Европы, но самое главное — это была религия подавляющего большинства французов.
Вне всяких сомнений, он долго размышлял над своим выбором. Если он останется протестантом, он не будет королем всей Франции, а только королем гугенотов. Если он перейдет в католичество, то завоюет верность большинства французов, но рискует потерять французских протестантов, а также европейских союзников Северной Европы: Англию, Нидерланды, немецких принцев и Швейцарию. Тогда прощай французская независимость! Ослабленная, изолированная Франция останется один на один с Испанией, которая захочет взять реванш. Поэтому неудивительно, что он так долго колебался и не давал ответа. Этот реалист спокойно ждал, когда История решит за него, а История для верующего — это сам Бог.
Король выбрал для отречения Сен-Дени. Это был ближайший к столице город, местонахождение первого королевского аббатства и усыпальница французских королей. 21 июня тридцать опрошенных прелатов решили, что французские епископы имеют право отпустить королю грехи, что позволило отложить на более поздний срок разрешение папы вернуться в лоно католической церкви. Торжественное событие приближалось.
Отречение в Сен-Дени
Это был воистину великий день. Около 7 часов утра король открыл заседание и заявил, что со времени своего восшествия на престол решил «воссоединиться с католической церковью», но ему помешала война. Он знает, что католическая церковь — это истинная церковь и желает выслушать ее вероучение. В течение пяти часов четыре епископа наставляли его, дивясь познаниям своего собеседника. Это был достойный сын Жанны д'Альбре, великолепно знающий Священное Писание, произведения отцов церкви и искушенный в споре. Чтобы дискуссия не выглядела чистой формальностью, он оспорил существование Чистилища, новой и сомнительной догмы, в которую он никогда не поверил, разве что «из уважения к священникам», зная, что это их хлеб. О евхаристии ему нечего сказать: «Я никогда не подвергал ее сомнению и всегда в нее верил». Что касается поклонению телу Господню, то здесь он высказался осторожно, подчеркнув ответственность своих четырех наставников: «Сегодня я отдаю свою душу в ваши руки. Прошу вас, будьте осторожны, ибо там, куда вы меня вводите, мое последнее прибежище». Л'Этуаль добавляет: «И слезы брызнули из его глаз». Огромная толпа собралась на улицах Сен-Дени. Роялисты и лигисты обнимались, плакали, жаловались на трудные времена, выражали надежду на примирение. Прочтем письмо Генриха к Габриели: «С раннего утра до позднего вечера меня осаждали криками: „Храни вас Бог!“ Сегодня утром я начну беседовать с епископами, а завтра совершу смертельный прыжок. Надежда увидеть вас завтра удерживает мою руку от длинных описаний. До скорого свидания, сердце мое, приезжайте пораньше, ибо мне кажется, что я не видел вас целый год. Тысячу раз целую прекрасные ручки моего ангела и уста моей повелительницы». Часто отмечали неуместность выражения «смертельный прыжок». Но оно было у всех на устах, и более сдержанных, чем те, что лобзали Габриель, так как мы находим его в письме Морнея от 20 июня: «Король делает прыжок, который воистину можно назвать смертельным». Следовательно, сие историческое изречение — коллективное творчество. А знаменитое «Париж стоит мессы» — всего лишь позднейшая выдумка.
