Франция XVI века была «классовым» обществом, на которое не оказывали никакого влияния прогрессивные идеи некоторых демократов. Общественные сословия представляли собой различные системы со своими структурами, идеалами и интересами. Генрих обращался к каждому из них, чтобы всколыхнуть все общество в целом. «Что будет делать дворянство, если изменится наш способ правления? Что станет с городами, когда они, поддавшись обманчивой видимости свободы, ниспровергнут древний строй этого прекрасного государства? Что будут делать их коренные жители, которые служат монархии, занимая все должности или в финансах, или в правосудии, или в полиции, или в армии? Все это будет утрачено, если погибнет государство. Кто даст им свободно заниматься торговлей? Кто будет им гарантировать безопасность земельных владений? Кто будет командовать армиями?.. И ты, народ, когда твое дворянство и твои города будут разобщены, обретешь ли покой? Народ, житница королевства, плодородное поле этого государства, чей труд кормит монархов, чей пот утоляет их жажду, ремесла содержат, промыслы приносят удовлетворение, — к кому ты прибегнешь, когда твое дворянство будет тебя притеснять, когда твои города задавят тебя налогами? К королю, который не будет повелевать ни теми ни другими? К судейским чиновникам? А где они будут? К наместникам, — а какая у них будет власть? К мэру города, — а какое он будет иметь право приказывать дворянству? Повсюду смятение, беспорядок, страдания и невзгоды. Вот каковы плоды войны».
Невозможно лучше описать общественный строй того времени. Каждый имеет свое место. Дворянство защищает государство и дает советы государям, городская крупная буржуазия управляет, отправляет правосудие и торгует, народ занимается ремеслами и обрабатывает поля. Король же, как мотор, приводит в действие общественный механизм, но одновременно он — вершитель судеб, защитник слабых от произвола сильных. Целое нарушается, если он не в состоянии выполнить свою миссию, как это показали последние годы.
Что касается духовенства, которое ненавидело Генриха и в конечном счете было главным зачинщиком войны, то Генрих решил пока о нем не упоминать, потому что в будущем без него не обойтись в трудном деле примирения с Римом. Беарнец дал понять, что он отказывается переменить религию «с ножом у горла», но готов принять другую веру, если ему докажут ее превосходство.
В своей политической речи новый король, естественно, не забыл о дворянстве. Дворянство — это тесто, из которого он замешен. Самый знатный дворянин королевства после короля, когда он был первым принцем крови, воспитанный в аристократических традициях и в духе возвышенных рыцарских идеалов, Генрих IV стал теперь главой этого дворянства. Он склонен видеть в нем избранную расу, предназначенную для особой миссии — служить государству с оружием в руках. Действуя шпагой, он доказал, что не боится никакой опасности, никаких тягот, никаких жертв, чтобы обеспечить эту «ратную службу», которая оправдывала привилегии древней касты воинов. Их девиз — это честь и доблесть. Но если дворянство нарушает этот неписаный закон, оно достойно презрения. Третье сословие не казалось Генриху IV политической силой, а только материалом, из которого сделано государство, и основой его благосостояния. На самом деле третье сословие объединяло две социальные группы. Крупная буржуазия, некоторые представители которой толпились у дверей, ведущих к дворянству, была традиционным партнером монархии в административной и судебной системе. Она являлась самой прочной основой общественного строя. Именно она охраняла монархические традиции, первой восприняла гуманистическую культуру, заступила на смену церкви, чтобы преумножить славу французской литературы. И, наконец, именно она владела крупным капиталом. А деньги своим оборотом обеспечивают жизнь нации. Это последнее обстоятельство не обойдено молчанием в призывах короля. Он напрямик обращается к собственникам и предупреждает, что изменение строя лишит их собственности, а это нанесет ущерб не только частным лицам, но и всему государству.
Что касается трудового народа, то Генрих IV хорошо его знал. Он охотно общался с отдельными простолюдинами, выказывая личный интерес и трогательную заботу. Однако нет ни малейшего повода считать, что его поведение продиктовано только политическим расчетом. По своему воспитанию и характеру Генрих действительно «близок к народу». Он искренно интересуется проблемами какого-нибудь встреченного бедняка, но, безусловно, одновременно сознает, что это служит его славе доброго короля. Но человек из народа должен оставаться тружеником, он интересен только в этом качестве, потому что выполняет социальную задачу, возложенную на него Творцом. Если он не будет ее выполнять, то кто это сделает за него?
Когда самый усердный труженик вторгается в сферу административной и политической власти, а еще пуще — берется за оружие, он становится презренным человеком, ничтожеством и негодяем. Политическая власть должна осуществляться небольшой группой общества, рожденной в замкнутой среде определенного сословия и обученной для этой цели. «Чернь» способна высказывать только необдуманные и беспочвенные требования.
Что до вооруженного восстания, то в политических речах Генриха оно рассматривается с некоторой снисходительностью, если в нем участвуют представители дворянства, и снисходительность его возрастает соответственно с рангом участника. Провинциальный дворянин, поднимающий мятеж, — разбойник, но его талант командира все же вызывает восхищение. За такими знатными сеньорами, как Гиз, Монморанси, Майенн, судя по всему, признается определенное право на мятеж, неразрывно связанное с их ролью феодалов. Король обращается с ними как с равными. На этом уровне между противниками возникает нечто вроде солидарности. «Принцы должны помогать друг другу в наказании своих подданных, восстающих против своих государей», — писала католичка Екатерина Медичи своему врагу англиканке Елизавете Английской. Наоборот, восставший народ — это враг, которому нет прощения. В сражениях дворян берут в плен, чтобы получить за них выкуп и потому, что они — братья, кузены, друзья детства победителей. Мелких сошек разгоняют или истребляют. Вооруженная косами ватага крестьян, взбунтовавшихся против повышения податей, подлежит беспощадному уничтожению.
Трудный выбор аристократов
Сен-Клу, утро 2 августа 1589 года. Когда новый король Франции уезжал из Медона, его приветствовали овации гугенотских войск. Когда он прибыл в Сен-Клу, его встретила коленопреклоненная швейцарская гвардия. Его сопровождало восемь верных соратников, которым он из предосторожности велел поддеть под камзолы кирасы, и отряд из тридцати дворян. Ситуация была крайне напряженной. Слуги и фавориты покойного короля все еще находились у его одра. Агриппа описал эту сцену с обычным для него вдохновением. Тогда как два монаха-францисканца молились на коленях у подножья королевского ложа, Франсуа д'О и его брат, Жан де Ману, Шатовье, Клермон, д'Антраг и Дампьерр предавались отчаянию, «надвигая шляпы или бросая их наземь, сжимая кулаки, воздевая руки, давая обеты и обещания, которые заканчивались словами: „лучше умереть тысячью смертей“». Генрих не заблуждался. Эти господа отказывались выполнить клятву, которую они дали ночью умирающему. Их религиозные убеждения восставали против нее. Она противоречила также их интересам. Бывшие фавориты лишались всего при новом короле из другого лагеря и уже имеющего собственных слуг. Возможно, ими руководил также более благородный мотив: ответственность перед историей за признание еретика, избрание его как бы от имени нации, как если бы речь шла о древнем обычае избрания монарха пэрами.
Возникло три тенденции. Одни, а именно «политики», соглашались признать Генриха IV без всяких условий, другие — при условии немедленного отречения, и, наконец, третьи предпочли отказаться, удалиться в свои дворцы и замки и выжидать. Король с полуслова понял недомолвки. Он поселился в соседнем с Лувром доме, надел фиолетовый королевский траур и созвал своих советчиков. Накануне, в Медоне, он уже выслушал их мнения. Почти все высказались за то, чтобы возвратиться за Луару, сделать временной столицей Тур, набрать на Юго-Западе войска, затем вернуться на Север и воевать с Майенном и лигистами. Один Китри высказал противоположное мнение. Уйти из парижского региона — значит признать себя побежденным, а кроме того, бросить на произвол судьбы дворянство Пикардии, Иль-де-Франса и Шампани, которое последовало за Генрихом III и теперь наверняка переметнется на сторону Лиги. Генрих согласился с последним мнением.
