Жарко пылало солнце в долине, Качуру же казалось, что пылает не солнце, а тени, наполняющие долину. Туман, пыльный и горячий, плыл перед его глазами. Телеги грохотали, сверкали белые и цветастые костюмы, у дороги, из горячей мглы выглянуло насмешливое ухмыляющееся лицо; у церкви колыхалась пестрая толпа.

— Значит, все-таки влип! — воскликнул кто-то совсем близко от него, и кругом громко засмеялись.

Священник вышел к алтарю, очень быстро совершил обряд, потом посмотрел хмуро на обоих и заговорил:

— Вот что я вам скажу, вы…

Церковь была полна, кто-то смеялся за дверью. Священник махнул рукой и повернулся.

— Пойдем, скажу в ризнице! — В ризнице, положив обе руки Качуру на плечи, он мрачно посмотрел из-под седых бровей. — Обвенчал я вас, но, скажу тебе, не будет благословения вашему браку. На свадьбу приду, чтобы разговоров не было. А что позже будет, дело ваше и божие!

Быстро повернулся и ушел.

Из церкви Качур ехал вместе с новобрачной. Посмотрел он на нее сбоку — лицо пунцовое, радостное, глаза блестят!

«Она счастлива», — подумал он, и горько стало у него на душе.

Парень, стоявший неподалеку от трактира, вынул сигару изо рта и крикнул вслед повозке:

— Такой сопляк, а еще по-господски свадьбу справляет! Захоти я ее, то и без свадьбы получил бы.

— Неправда это, — вздрогнула новобрачная и посмотрела на Качура испуганными, полными слез глазами.

— Какое мне дело? — ответил Качур хмуро и вошел в переднюю.

В комнате, сидя за длинным столом, перед полными бутылками, он смотрел на веселых шумных гостей, и отвращение росло в его сердце.

«Как я попал сюда?» — удивлялся он.

Грубые лица, ленивые, пьяные глаза; и священника, если б не воротничок, не узнать среди них.

«Как колос среди колосьев!.. Таким, может, и я буду когда-нибудь…» — кольнуло в сердце.

Так он смотрел и думал нехорошие думы и вдруг с удивлением заметил, что Ферян стоит и говорит, глядя на него…

— …Значит, дай бог большого счастья нашему проповеднику и его жене. Пусть бог даст им много детей, чем больше, тем лучше!

Посмотрел Качур на Феряна, потом на жену и увидал, какими блестящими глазами смотрела она на веселого оратора, стыдно ему стало, он взял стакан и выпил до дна.

— Да благословит вас бог! — воскликнул оратор.

Поднялся крестьянин и начал вместо здравицы сыпать грубые шутки. Гости катались со смеху. Тончка краснела и тоже звонко смеялась.

Ферян наклонился к Качуру:

— Теперь ты, ну!

— Зачем? — ответил Качур хмуро.

— Ей-богу, всякие свадьбы доводилось видеть, но такого жениха я еще не встречал!

Качур поднялся.

— Спасибо за ваши приветливые слова! Думаю, что будем жить с женой по воле божьей, и вам тоже желаю, чтобы жилось вам неплохо. Пью за здоровье гостей!

Зашумели, засмеялись гости, поднялись чокаться с молодыми. Ферян пил много, глаза у него помутнели.

— Ты что… серьезно это сказал… или смеялся?

— Серьезно.

— Знаешь, что я тебе скажу: не стану я жениться!

— Значит, передумал.

— Не я — она.

— Что?

— Видишь ли… Можешь себе представить, я ужасно огорчен. Лучше бы она меня била! С каким-то офицером сухопарым ушла бог знает куда… Может быть, вернется?

Качур встал.

— Куда? — испугалась жена. — Ведь еще не танцевали!

— Я не буду танцевать. Спать хочу. Танцуй сама.

— Как ты можешь? В такой вечер!..

— Ну что ж делать! Право, Тончка, оставайся, Ферян тебя проводит домой. И потанцует с тобой. Прощай, Ферян!

— Что с тобой? — удивился Ферян.

Бледный, осунувшийся Качур склонился на плечо Феряна, как пьяный, и, запинаясь, сказал:

— Теперь только понял, приятель…

— Что понял?

— Что убил себя! — он провел рукой по шее, — Наложил сам на себя петлю и сам ее затянул!

И ушел; ни один гость не заметил его ухода.

Свет еще горел в его комнате, когда он услыхал под окном пьяные голоса, распевающие веселые припевки. Узнал он и голоса Феряна и своей жены.

— Гей! — орал Ферян хрипло. — Ты уже спишь, негодяй? В день свадьбы спит и оставляет жену на улице!

Качур открыл окно.

— Мартин! Почему ты ушел? — восклицала его жена сладким полупьяным голосом.

— Спокойной ночи, Ферян!

Он закрыл окно. Скрипнула дверь. Издалека слышались пьяные голоса.

III

Стояла осень; в темноте и холоде лежал Грязный Дол, серый неприязненный свет проникал в комнату. В люльке спал ребенок; у него было пухленькое, светлое и спокойное личико.

— Не кричи, когда спит ребенок, — шепотом говорил Качур. — Подожди хоть, пока проснется. Ори потом сколько влезет!

Лицо Тончки распухло от слез.

— Не орала бы, кабы не ты! Я вожусь с ребенком, перепеленываю, стираю, встаю по ночам! А ты что делаешь? Ничего! А теперь еще начал эту комедию, чтобы мы все подохли на улице. Зачем все это тебе надо, когда у тебя жена и ребенок!

Качур зло посмотрел на нее, взял шляпу и вышел.

— Что ж, иди, иди! — крикнула вслед ему жена и громко зарыдала. Ребенок проснулся и тоже заплакал.

Качур торопливо шел по грязной улице.

«Теперь можешь, Ферян, приходить и смотреть на меня. Теперь можешь смеяться над «проповедником».

Время подходило к вечеру. Качур увидал грязного человека без шляпы, который шел, спотыкаясь и хватаясь за заборы.

«Смотри-ка, тесть», — удивился Качур и хотел проскочить мимо. Но трактирщик его заметил и неверными шагами направился к нему через улицу с распростертыми объятьями.

— Это ты, Мартин? Возьми меня под руку… тяжело идти… литровку разопьем с тобою… Эх, Мартин, стар я, стар!

— Идите спать, отец, — говорил Качур, пытаясь отделаться от него.

— Спать? Зачем?

Он смотрел на него сердитыми красными глазами и спотыкался.

— Потому что вы пьяны.

— Я пьян? Да я трезвее тебя. Посмотрите-ка на этого франта, за человека меня не считает!..

— Идите спать! — высвободился Качур и шагнул в сторону.

Трактирщик схватил его за руку.

— Не слишком прикидывайся барином. Ты, голодранец, пролезть вверх думаешь? Через нашу голову? Учить нас хочешь?

И пихнул его с такой силой, что Качур зашатался.

— Проваливай! Думаешь, мы не знаем, что на тебе даже штаны не свои?

Качур поспешно ушел, трактирщик засмеялся, неловко шагнул и повалился в грязь; кто-то выглянул в окно, захохотал и посмотрел Качуру вслед; на углу стоял крестьянин, раскуривал трубку и жмурился от удовольствия.

«И такой человек хотел перестраивать мир! Ему не нравится, как мы пашем, как сеем, как за скотом ходим… Еще читать хотел нас учить… Сам пусть учится!»

Качур вошел в трактир весь красный, в глазах его стояли слезы.

Жупан сидел за столом, откинувшись на стул, и курил короткую трубку. Он долго смотрел, прищурив глаза, на Качура, потом не спеша вынул трубку изо рта и сплюнул на пол.

— Что поделываете, учитель?

— А что мне поделывать?

Жупан широко улыбнулся, полупрезрительно, полуехидно:

— Думаете, кроме молодых, еще и старых учить? Когда же меня начнете учить наливать вино? Крестьян-то уж учите землю обрабатывать! И меня поучите — ведь и у меня есть земля. Много земли.

Он смеялся так, что лицо его покраснело. Секретарь в углу строил гримасы, поглаживая длинную тонкую бородку и лукаво подмигивая.

— Господин жупан! — воскликнул он вдруг.

Жупан обернулся.

— Господин жупан, вам ученье было бы очень полезно. Ученье и палка!

— Что? — рассердился жупан и поднялся со стула.

— Parlez-vous français?^[12] — спросил секретарь, поглаживая бороду.

— Что ты сказал?

— Parlez-vous français?

Жупан удивленно посмотрел на Качура.

— Говорит по-французски. Все другие языки забыл! — улыбнулся Качур.

— Ах ты проклятая гнида! Мица, принеси ему еще пол-литра.

Потом он обратился к Качуру; теперь лицо его было серьезно; волосы упали на глаза, губа свесилась до подбородка.