Из татар составляются войска для борьбы с Красной Армией и с партизанами. Вояки из татар выйдут, конечно, паршивые. ...
Сережа принес сногсшибательную новость, имеющую почтенную давность. Какой-то шофер, прибывший из Феодосии, рассказал, что в ночь на 1 января с.г. немцы встречали новый год с елками, танцами с патефоном и ровно в 12 часов ночи в честь нового года, палили из ружей, из револьверов и горланили песни. Поднятый ими шум и гам прекрасно замаскировал выстрелы высадившегося русского десанта, который застал врасплох уверенных в своей безопасности немцев. Наши войска легко завладели городом. О сопротивлении немцы не думали. Многие были убиты на месте, но были и спасшиеся, которые без пиджаков и без оружия бежали пешком или на наспех захваченных автомашинах.
Лечившиеся от ран в лазаретах немцы бежали в одном белье и босые. Теперь я вспоминаю, что слышал уже рассказы о том, что некоторые наши жители видели внезапно возвратившихся и иногда полураздетых немцев, которые рассказывали, что они бежали от русских, захвативших Феодосию. Но, одурманенные немецкими реляциями о совершенной небоеспособности разгромленной Красной Армии, обыватели думали, что события в Феодосии — дело партизан и большого значения не имеют. ...
На базаре есть продукты питания. Колхозники денег не берут, подавай им носильные вещи. У возов торгуются: за хорошие брюки колхозники дают полпуда зерна. Жиры недосягаемы. Еще в декабре 41 года я продал валенки с галошами за два пуда муки. По базару ходят немецкие офицеры и солдаты. Жиры и мука их не соблазняют, этим они снабжаются, очевидно, исправно. Скупают они по преимуществу женские безделушки, золотые кольца, серьги, шелк, перчатки. Немецкие солдаты продают часы, вероятно, снятые с убитых евреев.
Я купил часы «Сима», или как говорят барышники, «Сума» за 1010 р. Покупая и перепродавая вещи, я немного заработал, но недостаточно для оборота с жирами. Так я купил портфель. Продавец осторожно, с оглядкой, уведя меня подальше от немцев, показал хороший портфель. Он бы хотел показать его немцам для продажи и боялся, что они просто отнимут его, и без спору отдал мне его за 200 рублей, советуя перепродать немцам: «Это вам можно сделать, вы человек интеллигентный», — говорил продавец. Меня немцы уже били, несмотря на интеллигентный вид, но я решил рискнуть. Я предложил портфель немцам. Портфель им очень понравился, но они заинтересовались вопросом — как он ко мне попал, не украл ли я его? Это меня так возмутило, что я, забывшись, закричал: «Как вы смеете высказывать такие подозрения?» Немцы заулыбались и приятельски похлопали меня по плечу, их рассмешила попытка завоеванного, беспомощного и беззащитного старика поддержать свое достоинство перед стоящими выше законов завоевателями. За портфель дали 500 рублей, масла на это не купишь, но если я буду так оборачиваться и дальше, то, может быть, сумею как-нибудь прожить до прихода наших войск. ...
Без числа. Февраль 1942 г.
В декабре 1941 г. объявили о регистрации на бирже всех мужчин и женщин до 55-летнего возраста. Без отметки на бирже население не могло получать свою норму хлеба 200 грамм в день. Приказ грозил уклоняющимся от явки на биржу наказанием по военному времени. Биржа труда, где распоряжались немцы, рассылала людей на физические работы, игнорируя специализацию и совершенно не считаясь с желанием рабочих, посылали рыть землю (окопы) в городе, за городом, в районы Крыма, за пределы Крыма, на Украину, и в Донбасс. Я, конечно, заранее предвидел такое положение, и семья моя была весьма озабочена участью Сережи. Старые его сослуживцы устроили его кладовщиком в МТС, за городом, в северо-восточной части. Еще затемно Сережа ежедневно ходит на службу, а к 4-м часам дня мы уже с тревогой смотрим на часы, придет ли он вовремя, или не вернется совсем?
В это время можно ожидать всего, могут арестовать патрули, могут его просто убить на дороге, а то могут взять прямо с работы и послать в неизвестном направлении. ...
14.V.1942 г.
Идет кампания набора рабочей силы в Германию. Всюду вывешены плакаты, восхваляющие культурность, красоту и богатство Германии. Биржи труда усиленно вербуют молодежь, совсем зеленых мальчиков и девочек.
Немец насмешливо треплет по плечу или по щеке подростка и приказывает: «Записать в число добровольцев на работы». Готово! Ребенок записан, оформлен, у него отнят его документ, без которого он никуда не скроется, дальнейший отказ его вызовет крики, угрозы, наказания, обвинения в большевизме, арест и его и семьи, обыски. Никакие протесты не помогают, если на биржу явится мать «рабочего добровольца» с протестом или просьбой освободить от этой кабалы, то ее вышвыривают. ...
Затем в «Голосе Крыма» появляется статься о радости наших детей, едущих в Германию, о счастье работать на наших спасителей, о культурной и радостной жизни Германии, где нет стахановщины, где немцы так хорошо относятся к русским рабочим.
Но были случаи и действительно добровольной записи на работу в Германию. ...
Семья такого добровольца сразу попадает под покровительство немцев, даже получает льготы по снабжению продуктами. ...
21.VII.1942 г.
Кошмарный ужас, который я переживаю, не поддается описанию, обессиливает меня. Но все равно я должен писать: это мой тяжкий неизбежный крест. Не победы немцев на фронте занимают меня, не наши поражения, даже не судьбы народов, а нечто, на взгляд уравновешенного и беспристрастного наблюдателя, может быть, являющееся незначительным эпизодом развивающихся событий.
Несколько дней назад, когда именно, я не могу установить из-за пережитого потрясения, я шел домой и на Студенческой улице увидел группу людей. Один немец и один татарин, с ружьями за спиной, гнали в гестапо старуху с ребенком на руках. Женщина русская, лет пятидесяти, полная, простоволосая, в сером платье, в стоптанных комнатных туфлях, очевидно, захваченная как была. Лицо ее было мокро от слез, глаза закатывались под лоб, она непрерывно всхлипывала и что-то пыталась говорить на ходу. Наконец, у нее вырвался вопль: «Не отдам!» Проходя по мостовой мимо меня, она вторично крикнула высоким воплем: «Не отдам!» Прелестная девочка лет 4-х была у нее на руках и ручонками крепко обнимала шею женщины. Испуганное и тоже мокрое от слез личико смотрело из-за плеча женщины на шедшего за ними мужчину. Это был еще крепкий старик лет шестидесяти, но до того расстроенный, что у него тряслись руки, ноги спотыкались, палка в руках тыкалась в разные стороны, и он следил больше за тем, чтобы не упасть, чем за шедшими вперед людьми. Он торопился из-за всех сил, чтобы не отстать и только изредка поднимал глаза на девочку. Лицо его выражало такое отчаяние, что жутко было смотреть на него.
Конвойные не обращали на него никакого внимания, но на меня было обращено благосклонное внимание — татарин крикнул мне: «Уходи, уходи!» и схватился за висевшее за спиной ружье. Но они так спешили, что татарин не снял ружье, и вся группа почти бегом промчалась мимо меня.
Я был не особенно поражен виденным. Мало ли я наблюдал зверств и горя за это время. Следуя за ними, я наткнулся на женщин из нашего двора. Они стояли по двое, обнявшись, что меня очень удивило, потому что женщины нашего двора постоянно грызутся между собой как собаки. Все они плакали и смотрели на подконвойных. «В чем дело?» — спросил я. «Это немцы потащили еврейского ребенка на казнь. А с ним идут дедушка и бабушка — не хотят его отдавать. Да как не отдашь? Все равно заберут силой». Я был расстроен. Подумать только! Только расстроен! До чего же огрубели наши чувства, что даже такой чувствительный человек, как я, только расстраивается от зрелища казни немцами русских (полуеврейских) детей.
Издали опять послышался как будто насильно прорвавшийся вопль женщины: «Не отдам!»
Я вернулся домой, погруженный в размышления по поводу падения Севастополя. Только военные события владели моим вниманием, ничем другим я не интересовался. Но сегодня соседка Хомянина начала рассказывать об уничтожении немцами русских-полуеврейских детей. Татары приходят в квартиры, очевидно, имея на руках точные приказы, безошибочно указывают на полуеврейского ребенка и требуют его выдачи. Тут происходят душераздирающие сцены. Русские матери и дедушки с бабушками прикрывают детей и с воплями заявляют, что они не отдадут их. В ход пускается сила.
