Я слышу, как сумасшедшая Кейти разговаривает с ней. Она говорит о дне смерти Даниеля. Теперь, когда мама здесь, я ее больше не интересую. Я для нее ничто. Хуже чем ничто. Я была пешкой, а теперь она собирается скинуть меня с доски. Все это время в плавательном клубе, «МоиСуки», «Великолепная четверка», все это говно, что она мне наговорила про «Клуб стремных мамочек», как я равнялась на нее, как мы все равнялись на нее – все это был обман. В моей жалости к самой себе зреет пузырь злости. Как эта сука смеет так поступать с нами?

Теперь, когда мама здесь, я ее больше не интересую. В моем одурманенном мозгу бьется эта мысль. Она меня даже не видит. Я под одеялом. Когда она в последний раз по-новому связывала мне руки? День назад? Больше? Меньше? Время потеряло всякий смысл. Во всяком случае, это было довольно давно. Я шевелю пальцами – не прощупывается ли слабина. Под одеялом жарко, и я потею. Пот – это хорошо. Пот – смазка.

Мысли мои заняты совсем другим – тем, что мне сказал Саймон, – и я забываю о страхе перед подвалом. Освещаю фонариком лестницу и осторожно спускаюсь вниз. Джоди Казинс никогда не училась в Аллертонском университете. Она подала заявление, получила все документы, студенческий билет и все остальное, но ни разу не была ни на одной лекции. Ава пропала во время летних каникул, а потому полиция и не искала Джоди, чтобы задать вопросы. Вероятно, узнали ее номер у школьных друзей Авы или в плавательном клубе. Джоди дала им номер матери – всегда работает или со своим бойфрендом, – и на этом дело закрыли. В конечном счете девочки ведь не были под подозрением.

Кейти была и Джоди, и Амелией Казинс. Мама для покупки дома и оплаты счетов, мама, которая потом исчезла в своей воображаемой парижской жизни и превратилась в дочку, чтобы пролезть в жизнь Лизы через Аву. Амелию никто никогда не видел, все знали только Джоди. Я вспоминаю Джоди. Изящная, никогда не пользовалась косметикой, мальчишеское тело, крепкое, тренированное. Невысокая. Спокойная. Всегда на заднем плане. Человек видит то, что хочет видеть. Ты веришь тому, что перед тобой. Другая мысль приходит ко мне в голову. Кейти предположительно утонула. Сильная пловчиха. Она, вероятно, решила, что удача ей улыбается, когда узнала, что Ава тоже плавает. Это судьба.

Подвал заставлен всяким хламом, на всем слой пыли. У стены старая мебель. Туалетный столик, – вероятно, стоил кучу денег. Коробки со всякими безделушками. Осколки жизни, помнить которую некому. Если и есть здесь какая-то наводка, то найти ее будет непросто.

И все же меня не отпускает ощущение чего-то странного. Я шарю фонариком, заглядываю в углы, ниши, закутки. Штукатурка на одной из стен сырая и потрескавшаяся. «Это потребует ремонта», – слышу я голос Ричарда. Смотрю на стену по другую сторону, дальнюю от лестницы. Штукатурка такая же. Подхожу ближе, сдвигаю несколько ящиков, которые стоят у стены и мешают мне, меня не заботит судьба их содержимого. Почти такая же штукатурка… Но трещин нет, и поверхность чуть ровнее. Я поворачиваюсь и осматриваю пространство еще раз, теперь свежим взглядом. Оно недостаточно велико, должно быть гораздо больше. Дом иллюзиониста.

Я бегу вверх по лестнице, назад в судомойню. Набираю номер Саймона.

– Вы должны прислать сюда полицию. Немедленно. – Я пресекаю его протесты и вопросы. – Тут есть еще одна комната. Тайная комната. Где-то под землей. – От этой ясности у меня перехватывает дыхание. Они здесь. Совсем рядом. – Они там. Мне нужно их найти. Вызовите как можно скорее полицию. Мне все равно как, скажите, что я здесь с Лизой, что угодно. Пришлите сюда полицию!

Я отключаюсь, лицо у меня горит. Оглядываюсь. Дом с секретами. Здесь где-то есть дверь. Я не могу ждать, когда явится полиция и найдет ее.

Я пьяна, и у меня в организме какая-то дрянь, которая все замедляет, но я не настолько беспомощна, как думает Кейти. За эти годы я принимала разные таблетки. Для снятия тревожных состояний, антидепрессанты, валиум, от бессонницы, – какую ни назовете, все принимала. И это теперь работает на меня. Хотя Кейти и продумала все основательно, но она считает, что мне нужна такая же доза, как в мои одиннадцать лет. Не самая идеальная Кейти. Я сижу на стуле, чуть сутулясь, позволяю глазам смотреть то четко, то рассеянно. Вроде здесь, а вроде и нет.

– Ты думаешь, что предала меня, вызвав полицию? – Кейти смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Да, это было частью предательства. Но ты и до этого принесла немало вреда. Я пыталась его исправить, но ты все разрушила.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я.

– Ты передумала. – Она с отвращением выплевывает слова. Ее тон постоянно меняется: легкий и веселый поначалу, он вдруг становится ожесточенным и резким.

– Я знаю. Извини. Но это не вина Авы…

– Нет, ты не знаешь! Ничего не знаешь! – Я вздрагиваю, когда Кейти выкрикивает эти слова. Она приближает свое лицо к моему и шепчет: – Несмотря на то, чтó они делали с тобой, ты так и не смогла сделать это. – Она видит мое непонимание. – Ты передумала не потом. Ты передумала до. Ты не убивала Даниеля. – Она улыбается, но в глазах у нее лед. – Это сделала я. Сделала за тебя.

На мгновение все замирает. О чем это она?

– Нет, – говорю я, и мое сердце стучит как бешеное. Этого не может быть. Я убила моего маленького брата. Это факт. Это неоспоримая истина, на которой стоит вся моя несчастная жизнь. – Нет, – повторяю я. – Я помню мои руки на его горле. Все мои злые мысли. – Я замолкаю на секунду. – И миссис Джексон из магазина. Она меня видела. Она видела, чтó я сделала, пока ты спала.

– Да брось ты! – фыркает Кейти. – Миссис Джексон тебя ненавидела. И мои родители никогда не допустили бы, чтобы меня упрятали за решетку вместе с тобой. Только не их маленького ангелочка. Мамочка и папочка поговорили с ней. Они пришли к соглашению. Миссис Джексон была более чем счастлива, что тебя посадили.

– Нет… – Моя голова кружится. – Нет, это невозможно… Это не… – Какая-то бессмыслица. Баттены заплатили хозяйке магазина, чтобы та солгала в суде? – Но я помню… я…

– «Он всего лишь ребенок, Кейти. Мы ведь этого не хотели, правда, Кейти? Мы же никого не можем убить по-настоящему». – Она издевательски подражает моему голосу. – Ничего не вспоминаешь?

Ее слова задевают какую-то струну глубоко в моем подсознании. В них есть ощущение правдивости.

– Но… – Все мое существо, все, чем я была, начинает трескаться и рассыпаться. – Но я была так зла на него. Я помню свои пальцы на его горле.

– Ты помнишь то, что я вбила в твою голову. Доверчивая Шарлотта. Всегда жертва. Ты была потеряна. Ты думаешь, и я тоже? Но нет, я-то никогда не теряла голову. Любой может сделать с тобой что угодно, Шарлотта, если ты теряешь голову.

– Нет, – бормочу я. – Я его убила. Я знаю. Все это было в моей голове…

– Этим голосом в твоей голове была я, Шарлотта. То были мои слова. Ты положила руки на его шею едва ли на секунду, а потом рассмеялась, будто шутке, хотя мы и поклялись сделать это и ты его привела. Ты вся превратилась в «он всего лишь ребенок, Кейти. Мы ведь этого не хотели, правда, Кейти? Мы же никого не можем убить по-настоящему». Ты можешь себе представить, чтó я при этом чувствовала? Ты оказалась слабой. Но для тебя это был не лучший вариант. Для нас – не лучший вариант. Я тебя простила, Шарлотта, но должна была все исправить. Мы составили план. Мы заключили договор.

Кейти теперь ходит туда-сюда. Воспоминания – или что там у нее – то ли раздражают, то ли подбадривают ее, не могу понять. Впрочем, меня это не беспокоит. У меня все мысли смешались от ее слов. Вся моя жизнь переиначивается, и меня это почему-то пугает.

– Ты передумала, и я тебе подыгрывала, пока ты не вырубилась, – продолжает она. – Я делала вид, что спала, пока ты приходила в себя, а потом, когда ты впала в ступор, когда я почувствовала, что ты реальность не можешь отличить ото лжи, я стала голосом в твоей голове. Я тебе подсказывала, уговаривала тебя. Но ты никак не соглашалась. Ты его предпочла мне. Ты понимаешь, как это больно? Сколько гордости мне пришлось проглотить, чтобы пропустить это мимо ушей. После всего, что ты говорила, после всего, что мы планировали, ты вдруг не пожелала идти до конца!