– Я ничего не вижу! – сказала синьора Наполитано.

Дети Д’Анджело начали плакать. Юдифь не чувствовала ни рук, ни ног. Пино был на грани паники, когда впереди сквозь падающий снег увидел пирамиду из камней. Это позволило ему сразу же сориентироваться. Перед ними находилась Валь-ди-Леи, но до леса оставалось пройти еще добрых четыре, а то и пять километров. Потом он вспомнил, что, когда поднимался на север от пирамиды, видел там, у тропы, еще одну пастушью хижину с печуркой.

– Мы не можем идти дальше, пока не кончится буря! – прокричал им Пино. – Но я знаю место, где мы сможем укрыться, согреться, переждать!

Беженцы с облегчением закивали. Тридцать минут спустя Пино и Миммо стояли на коленях и разгребали снег, чтобы добраться до двери хижины. Пино пролез внутрь первым, включил шахтерскую лампу. Проверил, нет ли в печке мины или гранаты, и разложил дрова. Прежде чем поджечь их, Пино вышел на снег и пригласил всех внутрь, потом забрался на крышу – убедиться, что дымоход не завален.

Он закрыл дверь и сказал брату, чтобы тот разжег огонь. Сухие веточки подхватили пламя, и вскоре дрова занялись. Огонь высветил их изможденные лица.

Пино знал: он принял правильное решение, приведя людей сюда, чтобы переждать бурю, прежде чем идти дальше. Вот только будет ли синьор Бергстром ждать их в лесу за Валь-ди-Леи? Швейцарец должен понять, что буря их остановила. И когда она кончится, он вернется?

Через несколько минут он прогнал эти мысли. Печурка раскалилась почти докрасна, наполняя эту хижину с земляным полом и низкой крышей теплом. Синьора Д’Анджело стащила с Юдифи ботинки и принялась растирать дочке ноги.

– Щиплет, – сказала Юдифь.

– Кровь возвращается, – сказал Пино. – Сядьте поближе к огню и снимите с нее носки.

Вскоре все начали снимать обувь. Пино проверил рану на голове Миммо – кровотечение прекратилось. Потом он достал еду и питье, разогрел чай на печке; они поели сыра, хлеба, салями. Синьора Наполитано сказала, что вкуснее ничего в жизни не ела.

Антони уснул на коленях у отца. Пино выключил шахтерскую лампу и уснул глубоким сном без сновидений. Он проснулся, увидел, что все вокруг дремлют, проверил печку – там оставались одни угли.

Потом он снова уснул. Несколько часов спустя Пино разбудил звук, похожий на грохот несущегося локомотива. Поезд как будто врезался прямо в них, земля сотряслась, потом поезд пронесся мимо, и на несколько долгих секунд не осталось ничего, кроме мертвой тишины, нарушаемой лишь постаныванием бревен, подпирающих крышу. Пино всем своим существом почувствовал, что они снова попали в беду.

– Что это такое было, Пино? – воскликнула синьора Наполитано.

– Лавина, – ответил Пино, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он нащупал шахтерскую лампу. – Она обрушилась прямо на нас.

Пино зажег лампу, подошел к двери, надавил на нее. Сердце его тревожно забилось. Снег и лед, спрессованные лавиной, полностью заблокировали единственный выход из хижины.

К нему подошел Миммо, увидел плотную стену льда и снега и испуганным шепотом проговорил:

– Пресвятая Богородица, нас тут похоронило заживо.

3

В хижине раздались взволнованные крики. Пино их почти не слышал. Он смотрел на снежную стену и чувствовал, что Богородица и сам Бог обманули его и всех, кто был здесь с ним. Что сейчас толку от веры? Эти люди искали безопасности, убежища от бури, а вместо этого они получили…

Миммо дернул его за рукав:

– Что будем делать?

Пино смотрел на брата, слышал испуганные вопросы, с которыми обращались к нему семья Д’Анджело и синьора Наполитано, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Ведь ему было всего семнадцать лет. У него возникло желание сесть у стены, опустить голову и заплакать.

Но постепенно лица вокруг него в свете шахтерской лампы стали обретать четкость. Он был им нужен. Он нес за них ответственность. Если они погибнут, вина за их смерть ляжет на него. Стоило ему подумать об этом, как с ним что-то произошло. Он посмотрел на часы – без четверти десять.

«Воздух», – подумал он, и при этой мысли в голове у него прояснилось, он обрел цель.

– Всем успокоиться, – сказал он, подошел к холодной печке и повернул вьюшку. К его облегчению, ее не заклинило. Значит, снег не дошел до нее по дымоходу.

– Миммо, синьор Д’Анджело, помогите мне, – сказал Пино. Он надел перчатки и стал отделять дымоход от печки.

– Что вы делаете? – спросила синьора Наполитано.

– Пытаюсь не задохнуться.

– Боже мой, – сказала скрипачка. – После всего пережитого я с ребенком могу задохнуться здесь.

– Не задохнетесь, для этого здесь есть я.

Пино отсоединил печку и отодвинул ее в сторону. Потом под потолком они отсоединили нижнюю часть черного от сажи металлического дымохода и тоже отложили ее в сторону.

Пино попытался посветить внутрь лампой, но ничего особо не разглядел. Он засунул руку в дыру – не почувствует ли ветерок, приток воздуха снаружи. Ничего. Борясь с паникой, он взял бамбуковые лыжные палки, ножом срезал кожаную лапку внизу, получилось что-то вроде пики со стальным наконечником.

Пино сунул палку в трубу дымохода. Ее застопорило, когда она исчезла в трубе наполовину. Он начал пробиваться через спрессованную массу – на пол просыпался снег. Он стал орудовать палкой еще интенсивнее, снег на пол посыпался валом. Пять минут. Через десять минут у него уже уходила в трубу не только палка, но и часть руки, но он так и не смог пробиться на поверхность.

– Сколько мы протянем здесь без воздуха? – спросил Миммо.

– Понятия не имею, – ответил Пино и снова пошевелил палкой в трубе.

Затем взял вторую палку, нарезал кожу лапки на полосы, а потом ими и своим ремнем связал две палки. Соединение было ненадежное, и теперь Пино не мог шуровать в трубе с прежней силой.

Сколько мы протянем без воздуха? Четыре часа? Пять? Меньше?

Миммо, синьор Д’Анджело и Пино по очереди долбили снег в дымоходе, а синьора Наполитано и синьора Д’Анджело с детьми сгрудились в уголке, наблюдали. От их усилий, от выдыхаемого ими воздуха в хижине стало тепло, чуть ли не жарко. Пино обливался потом, когда сантиметр за сантиметром пробивался сквозь толщу снега.

Два часа спустя с того момента, как он начал, когда его рука, державшая вторую, нижнюю палку, уже упиралась в потолок, острие уткнулось во что-то непробиваемое. Пино продолжал колотить вверх палкой, но на пол падали только крошки льда. Вероятно, они уперлись в льдину.

– Не получается, – разочарованно сказал Миммо.

– Давай работай, – сказал Пино, отходя в сторону.

В хижине стало удушающе жарко. Пино снял с себя рубашку, почувствовал, что дышится с трудом. Неужели это конец? Больно ли умирать от удушья? Перед его мысленным взором появилась рыба, которую он видел когда-то, – она билась на берегу в Рапалло, ее рот и жабры искали воды. Каждое последующее ее движение было слабее предыдущего, наконец она замерла совсем. Неужели и мы так умрем? Как рыба?

Пино, как мог, пытался усмирить нарастающую панику, а тем временем его брат и синьор Д’Анджело продолжали долбить лед в дымоходе.

«Господи, прошу тебя, – молился он, – не дай нам умереть здесь вот так. Мы с Миммо пытались помочь этим людям. Мы не заслуживаем такой смерти. Мы заслуживаем избавления, чтобы и дальше могли помогать людям бежать от…»

Что-то с грохотом полетело по дымоходу, ударило Миммо по рукам.

– Черт! – вскрикнул он. – Ой, как больно. Что это было?

Пино повел шахтерской лампой по полу. На земле лежал кусок льда размером с два кулака. Он подошел к дымоходу, сунул в него руку, ощутил слабый, но устойчивый сквознячок.

– Пошел воздух! – сказал он, обнимая брата.

– А теперь мы будем выкапываться? – спросил синьор Д’Анджело.

– Теперь будем выкапываться, – ответил Пино.

– И вы думаете, сможем? – спросила синьора Наполитано.

– У нас нет иного выхода, – сказал Пино, заглядывая в дымоход, откуда просачивался слабый свет, и вспомнил высоту трубы над крышей.