– Хорошо, – говорю я, удивляясь своему глубокому и усталому разочарованию. – Хорошо, я задую их за тебя и кое-что загадаю.

Я набираю в легкие воздуха и, задувая свечи, думаю, что однажды очень хотел бы поругаться с Мэдди. Поругаться и помириться, не могу представить ничего прекраснее, чем ее сердитый взгляд, а я буду долго ее обнимать, пока она не рассмеется.

Но Мэдди не смотрит на меня.

Даже самое заветное желание не вернуло ее.

Я кладу два дубовых листочка на ее прикроватный столик.

День 38-й

ГЕНРИ

День занимается мягким солнечным светом, который очень нежно выманивает меня из ночных объятий.

Я вижу Эдди, как она опускает указательный палец в стоящую на газу кастрюльку с молоком, чтобы проверить, достаточно ли оно нагрелось для ее кофе. Она делает так всегда, даже когда молоко уже начинает пениться.

Когда она оборачивается, я не отвожу взгляда. Смотрю в ее ясные глаза цвета зимнего моря. На ее голые ноги под ночной рубашкой, на морщинку на лбу, на губы, дующие на горячее молоко: я хочу всегда быть с ней.

Я чувствую, как скольжу в пропасть, словно по скользкому травяному откосу.

Мне хочется откинуть одеяло, чтобы она прилегла, спиной ко мне. Чтобы она не видела меня. Желание это так велико, что я просто говорю ей: «Иди ко мне!»

Я чувствую легкую прохладу – ее тень на моем лице, когда она, босая, ступает на белую простынь.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

– И я люблю тебя, Эдвинна Томлин.

Я ощущаю, как растет мое облегчение, и только сейчас понимаю, что чувствую: значит, вот она, любовь!

Спустя семь дней мы уже знаем, что поженимся в Бретани, этим летом.

Эдди наклонилась и испила из древнего «родника сказок», так мы детьми называли этот источник на улице 127 в Тремазане, у капеллы Святого Самсона. Ключ бьет прямо из скалы, старый каменный резервуар и обтесанный менгир обрамляют древний источник, который, как считается, исполняет детские желания. Дрок цветет желтым цветом.

– Давай заведем ребенка, Генри, – говорит мне Эдди. Она прекрасна в своем белом платье. Когда мы были в капелле Святого Самсона восьмого века, от озноба на ее коже появился узор из крошечных мурашек.

– У времени здесь иной ход, – шепчет она.

– Время тут тоньше, – отвечаю я. – Есть такие места, где ощущение чуда сильнее, чем в других уголках земли.

– Если мы затеряемся среди миров, давай встретимся снова на этом месте, – шепчет Эдди мне в ухо. – Хорошо?

– Хорошо, – отвечаю я и продолжаю: – Я люблю тебя. Прости меня, если я не всегда все делаю правильно.

– Прекрати думать категориями «правильно»-«неправильно», – возражает она, – их нет. Ты просто должен жить, понимаешь? Просто жить.

Мы еще раз пьем из источника. Море сегодня темно-бирюзовое, и то тут, то там поднимаются белые пенные шапки. Ветер сталкивает воды Атлантики и Ла-Манша, а Ируаз между ними бурлит и пенится. Это самое прекрасное море на свете, и я здесь с самой прекрасной женщиной на свете.

Утром мы продолжаем наше путешествие вдоль побережья, я хочу показать Эдди все. Ле-Конке, мыс Сен-Матьё, бухту Умерших в Трепасе́, остров Сен, где время истончается больше всего и все непрожитые жизни буквально натыкаются друг на друга и их больше ничто не разделяет.

Мы бредем, держась за руки, по скалистой тропинке, по которой сотни лет назад пробирались к холмистым лугам таможенники и контрабандисты.

Потом спускаемся в долину.

Мы одни, сейчас полдень, и все сидят за столами и наслаждаются тем, что они живы и могут отведать восхитительные, роскошные блюда. Моллюски с луковым соусом, омары, губаны и треска.

Я прикасаюсь губами к ее губам и чувствую, что мягкий кончик ее языка заигрывает со мной. Я обнимаю свою невесту и шепчу ей на ушко, что знаю такие места на диком пляже, где нас могут увидеть разве что пикирующие чайки.

Мы находим плоский, ровный, теплый валун, Эдди прислоняется к нему спиной и открывает мне свои поцелованные солнцем ноги.

Я поворачиваюсь спиной к морю. Солнце согревает мои плечи, затылок.

Я полностью в ней, так глубоко, что уже не могу понять, где начинается ее тело и заканчивается мое.

Я чувствую соль на губах, жажду, наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать Эдди, и она удерживает меня в себе. Ее лоно мягкое, и теплое, и влажное, и я начинаю любить ее в том ритме, который задают волны, разбивающиеся под нами о скалы, уверенно и не слишком быстро.

– Я люблю тебя, – говорю я, глядя в ее открытые глаза. – Я люблю тебя, мне нужна только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

Она смотрит на меня так, будто не я овладеваю ею, а она мной. Она берет меня. Берет целиком. Берет меня в свою жизнь и строит ее вокруг меня. Она втягивает меня, принимает, и мне кажется, будто я изливаю в нее свою душу.

Когда я извергаюсь в нее, то внезапно ощущаю спиной приближающуюся холодную стену. Потом на меня яростно обрушивается тень, огромная, плоская водяная ладонь, которая с силой захватывает меня и тащит в море.

Я падаю, меня уносит течение, огни и цвета, и голоса окружают меня, меня уносит течение, будто все быстрее и быстрее засасывает в пучину, я растворяюсь, падаю все быстрее, падаю и…

День 39-й

ЭДДИ

Генри!

Я просыпаюсь в последних накатывающих волнах оргазма. Я лежу на спине, руки запрокинуты за голову. Желание просыпалось во мне, словно невидимая волна, которая крадется вдоль морского дна, а потом вздымается все выше и выше. И что-то в моем теле воспламенилось, не знаю что – это мой первый оргазм во сне. Мне сорок четыре года, и впервые возникшее во сне желание стало столь реальным.

Рядом со мной лежит Уайлдер, он спит, а у меня в животе – сгусток желания и нежности, который сжимается и разжимается, сжимается и разжимается.

Бедренные мышцы напряжены, на губах ощущается соль. Я была с Генри. Мое тело говорит об этом, а еще оно говорит: это был не сон, это правда. Я еще чувствую его тело на себе. И в себе. Я чувствовала, что меня любили.

Уайлдер еще спит? Или я разбудила его?

Я громко произнесла имя Генри. Я знаю, мои губы запомнили это. Мне кажется, я все еще чувствую его поцелуй, тепло, которое он оставил, силу, дыхание. Он всегда был таким горячим, настоящая печка, огонь; есть такие камни, которые хранят тепло целого тысячелетия.

Греза развеивается.

Потом вдруг чувство, что море его забрало у меня, смыло волной.

Бред!

Я тут. В реальности, где Генри лежит в коме и постоянно страдает от тяжелой пневмонии, которая гонит его прочь. От жизни к смерти. Снова ближе к краю этих миров-дисков.

Теперь страх всегда во мне, но все же я пытаюсь скрыть его от Уайлдера. Знаю, что стою на грани, еще чуть-чуть – и я разрушу наше совместное будущее.

Но я не могу ничего поделать. Более того, даже не хочу пытаться что-то с этим делать.

В реальности я сплю рядом с человеком, который не подозревает, что уже пять недель каждый день я вижусь с Генри. В том мире, где мне неизвестно, что принесет следующий день.

Во мне растет сильное, злое чувство утраты чего-то очень важного. Настолько важного, что без него никакой смех, ни одно прекрасное место, ни один день ничего не будут значить. Бесконечная тоска сдавливает мою грудь, живот, горло. Густая чернота заливает меня, она как большое, темное, глубокое море, в котором я тону.

Неужели Генри умер?

Я прислушиваюсь к дыханию Уайлдера, но он лежит спокойно рядом со мной в темноте, закинув одну ногу на мою. Я закусываю кулак.

Очень осторожно снимаю ногу Уайлдера с моей, чтобы встать.

Боль разрывает меня на части сильнее, чем прежде. Месяцами я не знала, как жить, зная, что больше не увижу Генри. Не коснусь его. Не поговорю с ним, не увижу его улыбку, его взгляд, не почувствую прикосновения его рук.