Марифранс пожимает плечами. Изящными, хрупкими плечиками, которые, однако, могут многое вынести. Но я заглянул ей в душу – и это для нее перебор.

– Ни к чему, – отвечает Марифранс, растягивая слова.

Не услышав возражений, Марифранс подчеркнуто легко говорит «Bon»^[31] и склоняется, чтобы поднять зеленую сумку с фотоаппаратом. Потом легкий поцелуй в левую щеку, легкий поцелуй в правую.

Еще один короткий испытующий взгляд ее темных глаз. Я замечаю оттенок задетого самолюбия, из-за того что я не проявляю никакой заинтересованности, но я также вижу, что она удивляется и себе. Тому, что не пытается меня ни к чему склонить.

Уйти?

Остаться?

При третьем bisou я произношу у щеки Марифранс «спасибо» и в этот самый момент чувствую облегчение. Облегчение оттого, что она и правда не хочет, чтобы я остался, и мне не нужно притворяться, будто мне это нужно.

– Я думаю, так действительно лучше, – отвечает Марифранс и потом встряхивает головой, будто снова удивляется сама себе.

Когда я отхожу на несколько шагов от бегущей ленты транспортера, где стоит Марифранс и с отсутствующим видом поглаживает себя по животу, она вдруг окликает меня: «Генри!» И когда я оборачиваюсь, она спрашивает:

– Генри, у тебя бывает такое, что тебе кажется, будто ты уже переживал какое-то событие? Я уже стояла вот так именно тут.

– Бывает, – отвечаю я.

– И сейчас? – спрашивает она.

– Нет, – лгу я, но при этом у меня стойкое ощущение, что все это со мной уже происходило.

Она снова пожимает плечами и уходит.

Я возвращаюсь в Лондон. Мой главный редактор Грегори хочет, чтобы я в числе двенадцати репортеров дал интервью «Тайм Атлантик». Нас двенадцать, представляющих всех военных репортеров мира. Я знаком с остальными одиннадцатью, и все мы знаем правила нашей профессии, мы – обозреватели ужаса.

1. Ты не должен принимать ничью сторону, ты должен наблюдать.

2. Ты не можешь никого спасти.

3. Ты должен своевременно устраниться.

Нас интервьюируют поочередно в течение двух дней в отеле «Клэридж» в специально снятом для этого люксе, что кажется мне милым и отвратительным одновременно. Ибо все, что я вижу, – тоненькие руки Аколя, обхватившие горячий ствол автомата.

«Тайм» предлагает каждому из нас сказать несколько слов о приглашенных для интервью коллегах. Сиа из «Вашингтон пост» называет меня «человеком без страха».

Если бы она знала, что я только потому везде и езжу, что хочу убежать от себя, и больше всего не хочу выжить, и потому единственное, что у меня получается, – быть к себе беспощадным. Если б она знала об этом, как назвала бы меня? Человеком без жизни?

На следующий день на одной из улиц Кабула взрывается бомба. То есть ее взрывает семилетняя девчонка.

Грег тут же отпускает меня в командировку.

Я пытаюсь выяснить, что случилось. При этом знакомлюсь с чайным мальчиком Ибрагимом, сиротой, который в день взрыва искал свою сестру.

Ибрагиму двенадцать, его младшую сестру похитили.

Талибы сказали ей идти в школу, но вместо школы она пошла на смерть и забрала с собой двадцать четыре человека. У нее был рюкзак «Hello Kitty», в него и положили бомбу.

Волосы у Ибрагима подстрижены не так коротко, как обычно стригут мальчишек, изучающих Коран. Его темные кудри длиннее привычного, они яркие, темно-рыжие, торчат из-под расшитой шапочки фиолетового цвета. Глаза – два светло-зеленых камушка на изможденном, но все же красивом лице.

Ибрагим хочет мне все показать, все. Он хочет предать талибов, отомстить им. Потому что ничто не в силах вернуть его маленькую сестренку: ни религия, ни страх, ни деньги. В доме, где он служит, очень часто бывают лидеры талибского движения.

Я нарушаю первое правило, которое должны соблюдать военные репортеры: выбираю сторону. Я хочу спасти Ибрагима. Он умрет, если будет действовать в одиночку.

Я остаюсь в Кабуле на несколько недель, тем временем Грег присылает мне обложку «Тайм Атлантик» с моим портретом, а Марифранс присылает мне фото положительного теста на беременность прямо из аптеки.

«Я хочу ребенка, но ты мне не нужен», – пишет она.

Я прошу у нее разрешения навещать нашего ребенка, она отвечает: «Когда ребенок родится, пожалуйста, больше не езди на войну. Не хочу, чтобы он боялся за тебя».

На мою просьбу она не отвечает. Именно в этот момент я завязываю с войной. Мне почти тридцать два года.

Я держу свое обещание и с тех пор никогда не пишу о военных конфликтах. Однако Марифранс позволяет мне увидеть ребенка лишь однажды, вскоре после его рождения. Она отправляет мне фотографию, на которой малыш спит, зажав большой пальчик – на самом деле крохотный – в кулачок.

Это мальчик, и она назвала его Сэмюэль Ноам.

У Бога вымоленный, радость, сила.

Я пишу ей в ответ, что лучшего имени для мальчика и придумать нельзя.

Больше Марифранс не присылает ни одной фотографии. Каждый месяц я отправляю ей чек, который она не обналичивает. Я спрашиваю у нее разрешения приехать в Париж – сначала каждый месяц, потом раз в полгода. Она не соглашается.

Похоже, Марифранс все же затаила на меня обиду, я ведь не спросил ее тогда, в аэропорту, можно ли мне остаться.

История сестры Ибрагима – это первая портретная зарисовка, которую я написал, простившись с ролью военного корреспондента. С тех пор я буду рассказывать только о людях и о том, как они стали теми, кто есть сейчас.

Вечный читатель, беспрерывно читающий истории, чтобы сохранить человечеству жизнь.

Актриса, которая до конца жизни будет жить на дереве, восемнадцатилетний юноша, который не хочет брать донорское сердце, а хочет к Богу.

Я езжу по миру и слушаю, и чувство, что ни одну войну нельзя оставить незасвидетельствованной, постепенно проходит.

По моей инициативе Грегори позаботился о том, чтобы Ибрагим перебрался в Лондон. Грег и его жена Моника берут парнишку к себе и через несколько лет просят его согласия на усыновление.

Как-то я узнаю от одной коллеги, что у Марифранс в течение нескольких лет была интрижка с главным редактором газеты, где она работала. Его звали Клод, и он не стал разводиться ради Марифранс.

Сэму исполняется четыре года, когда Марифранс переезжает в Лондон. Она так и не разрешает мне общаться с ребенком. Грег и Моника говорят, что я мог бы подать на нее в суд, но разве так должны общаться люди друг с другом? Обоюдно обвиняя друг друга? Я переспал с женщиной, когда та чувствовала себя потерянной и всего боялась. Как же! Черта с два я буду с ней судиться.

Может, я упрощаю себе жизнь?

Может, нужно просить Марифранс снова и снова?

Во мне сидит тупая боль: знать, что твой сын живет в одном городе с тобой, и даже не иметь представления, как он выглядит. Я вижу своего сына в тысяче подростков.

Когда мне удается заснуть, я вижу моря, которые не ведают суши. Вижу темные длинные вагоны метро, которые проносятся надо мной. И войны, снова и снова.

– Ваша бессонница, мистер Скиннер, признак тяжелой травмы. Ваша память перегружена. Вы теряетесь, потому что в вашей голове нет места для вас самого. – По привычке я продолжаю ходить к штатному психологу доктору Кристесену; он, Грег, Моника и Ибрагим – мои единственные константы в этом мире. Доктор Кристесен прописывает мне лекарства, но охотнее всего он прописал бы мне другую жизнь.

Тем временем Ибрагиму уже шестнадцать, почти семнадцать, благодаря своим зеленым глазам и темно-рыжим волосам он выглядит скорее как ирландец, нежели афганский мальчишка, некогда бежавший из страны.

Он говорит мне, что отец – это самое главное в жизни мужчины. Для него я «маленький папа», так он меня называет, а Грег – его «второй отец».

– Маленький папа, тебе тоже нужен кто-то, кто будет для тебя важен.

– Ты важен для меня, Ибрагим. У меня есть ты.

– Я не твоя семья.

У него до сих пор сохранилась та фиолетовая шапочка из Кабула, с тех времен, когда он был чайным мальчиком. Она лежит где-то в шкафу. Жена Грега Моника убрала ее подальше, эта вещь из другого времени, из другой жизни.