То, что это были поиски, приходит мне в голову только сейчас.

Генри по всему миру искал самого себя.

– Он умел, – начинаю я, запинаюсь и поправляю себя: – Он умеет слушать, как никто другой. Когда твой отец кого-то слушает, то в этот момент для него будто нет никого важнее рассказчика. Он может разговорить любого. Словно рядом с ним ты начинаешь гораздо лучше видеть самого себя. Будто одно лишь его присутствие заставляет проговорить действительно важные для тебя вещи. И то, что ты никогда раньше не произносил, потому что боялся насмешек. Или что кто-то закатит глаза. Или потому, что сам еще ничего не понимал. Благодаря Генри людям удается показать, кто они на самом деле.

На меня накатывают воспоминания. Генри, его манера рассказывать, его голос, воспроизводящий поющие звуки его родины, но при этом он не обращает на акцент никакого внимания, дабы не подчеркивать, что он француз, который лишь сменил свое имя с Ле Гофф на Скиннер.

– Твой отец бретонец, или, точнее, сбежавший с родины бретонец, который оставил все в прошлом: родной язык, умершего отца, умершего деда, могилы матери и бабки. Каким одиноким может быть человек, я поняла, лишь встретив твоего отца: не иметь никого, кто знал тебя еще до того, как ты сам начал себя осознавать, никого, кто любил бы тебя только за то, что ты есть. Ты отрезан от мира, когда у тебя есть только ты.

Он великолепно владел английским, но о себе или своих чувствах никогда не говорил. Кто знает, быть может, потому, что ни на каком языке, кроме родного, мы не можем выразить нашу суть?

Я вспоминаю наш последний разговор. Мы вели его здесь, и Генри пил не только чай, но и виски. Морщинки вокруг его глаз углубились. Вечный скиталец, он убегал от себя и одновременно искал себя. Ему никогда не удавалось сбежать, он всегда выслеживал себя.

Я замечаю, что действительно необычные люди никогда не догадываются о том, насколько они необычные.

– Я пишу о наркобаронах в Мьянме, для которых реальность – это бедность, богатство и наркозависимость. Я встречаю женщину, которая сдает живот в аренду бездетным парам и делит всех на виноватых и невиноватых: пара не виновата в своей бездетности, а она сама зато может загладить вину, которая, по ее мнению, досталась ей из прошлой жизни. Я беседую с одиннадцатилетним гениальным пианистом, который уже сейчас виртуознее Колтрейна^[16] и Чинкотти^[17]. Его зовут Джек. Джек говорит, что если ты что-то любишь, то нужно практиковаться, а если ты чему-то уже научился, то тренируешься дальше. Иначе зачем человеку такая долгая жизнь? И это говорит маленький парнишка, который, несмотря на свой возраст, понимает в жизни побольше всех остальных.

Об этом рассказывал Генри в последний раз. Он приехал в Лондон, переполненный нетерпением и отчаянием, а я была готова в любой момент сорваться и прокричать: «Черт побери! Что все это значит? Давай будем вместе. Люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, люблю таким, какой ты есть. Давай будем вместе в этой жизни и во всех последующих, ты никогда не надоешь мне».

И что же? Он рассказывает о множестве людей. И никогда – о своем сыне Сэмюэле.

Я вращаю глобус. Он делает несколько оборотов, и вот будто машина времени перебрасывает меня на два года назад.

– Я пишу и путешествую, пью и пытаюсь избегать ночи. Сумерки – это линия фронта. В Исландии я встретил Этьена. Этьен перебрался в Исландию из Канады, он морской картограф и видит мир таким, каким его никогда не увидит большинство людей: как голубую планету, находящуюся преимущественно в жидком, а не твердом состоянии. Эта «нетвердость» и есть подлинная реальность, – сказал Генри и провел пальцем по контурам континентов на этом великолепном глобусе. – То, что мы уже исследовали, по площади гораздо меньше непознанного. Другими словами, мы видим мир, но не знаем его. Реальность больше нас.

И именно эту фразу я сейчас повторяю Сэму.

Он медленно кивает, в его глазах я читаю вопрос: а я? Обо мне он говорил?

– Чай готов! – кричит Эмма.

Сэм приносит поднос, пока я отвожу мотоцикл на задний дворик. Потом мы поднимаемся на лифте издательства, который в былые времена служил грузовым подъемником для магазина тюльпанов. Внутри он изукрашен изображениями листьев тюльпанов, цветов и луковиц. Лифт останавливается на четвертом этаже, где работают Рольф, Андреа и Поппи. Оттуда металлическая винтовая лестница ведет наверх, в мою квартиру.

Рядом с каждым столом, заваленным бумагами, стоит либо диван (Рольф), либо несколько кресел (Поппи), либо деревянная скамейка с вышитыми подушками (Андреа). Рольф любит окружать себя восточной мебелью, и рядом с его световым столом стоит еще стол из ателье, где иногда он собственноручно создает акварели для наших обложек или изготавливает эстампы на ручном прессе. Поппи собирает вокруг себя все, что связано с готикой, а Андреа обкладывает себя книгами и хранит рукописи в аккуратно подписанных контейнерах из оргстекла.

В центре располагается «колокол» – так мы называем большой производственный стол, где мы вчетвером работаем над одной книгой, как только дело доходит до важнейших этапов перед публикацией. Текст на суперобложке, рекламный текст, подготовка к печати. Тут же сидит Блю, наш корректор, которая приступает к работе только тогда, когда для нее готовы гранки. Распечатки рукописи в формате А4, в которых она отыскивает орфографические ошибки. Она поглощает страницу за страницей, слушая в огромных наушниках «Металлику» или Гектора Берлиоза.

Сэм медленно проходит вперед, снова как принюхивающийся ко всему котенок, и наконец останавливается перед «стеной славы».

Вдоль самой длинной стены расставлены все книги, которые выпустило наше издательство за последние двадцать лет. Оригинальные издания, переводы, специальные издания, переиздания, лицензионные книги карманного формата.

На его лице появляется выражение восторженного почтения. Я ловлю себя на том, что слегка смущаюсь от гордости.

– Мы издаем исключительно фантастику. Мы небольшое издательство, но узкоспециализированное. Две из самых успешных наших книг – «Кот Шрёдингера» и «Дом с тысячей дверей». Я основала издательство, когда мне исполнилось двадцать три. Я была сумасшедшей фанаткой Майкла Муркока.

Сэм смотрит на меня и шепчет:

– «Хроники Корнелиуса»!

Я отвечаю:

– И «Кочевники во времени»!

Сэм парирует, называя следующую книгу Муркока:

– «Вечные чемпионы», вечные герои!

– Я обожала их, вечных героев, они…

– …поддерживают баланс во Вселенной и заботятся о том, чтобы параллельные миры не пересекались.

Мы смотрим друг на друга счастливые и удивленные, и я ощущаю себя на какое-то мгновение снова тринадцатилетней девчонкой, книжной занудой, которая имеет пристрастие к темам, к которым ее ровесники долго еще не подступятся. Они читали любовные романы, а я читала стимпанк^[18], они увлекались популярными журналами «Hit!» и «Bravo», я – книгами о сверхсветовой скорости и теориях времени Урсулы Ле Гуин. Именно от нее я позаимствовала свой жизненный девиз: «Правда – дело силы воображения».

Я была довольно одинока в своем экзотическом хобби и охотно переехала бы в другую страну ради встречи с таким начитанным подростком, как Сэм.

Мы поднимаем наши кружки с подноса и осторожно чокаемся ими.

Он оборачивается, услышав приближающуюся мелодию лакированных туфель на высоких каблуках, и вот перед ним – настоящее видение.

– Солнце мое, это ты? Ты еще ничего не сказала по макету обложки юбилейного издания «Тысячи дверей».

Поппи поправляет свою черную блестящую челку в стиле Бетти Пейдж^[19]. Моя пиарщица и маркетолог – настоящая рокабилли-красотка с претензией на девушку с обложки. Сегодня на ней черное платье в белый горошек и с красной тесемкой, чулки со швом и лакированные туфли-лодочки на ремешке.

– Поппи, это Сэмюэль Ноам. Сэм, это Поппи. Сэм увлекается фантастикой.

– Это хорошо. Других я все равно не выношу, – изрекает секретное оружие моего издательства и протягивает Сэму изящную ручку в черных кружевных митенках.