Не думал Губарев, что ноги сами принесут его когда-нибудь в это здание в форме буквы «Ш» углы которого выходили на улицы Большая и Малая Лубянки.

Но так случилось и Николай Петрович явился в управление НКГБ на площади Дзержинского.

– Тебе чего дедушка? – спросил сержант на входе в управление.

– Мне нужен по срочному делу старший майор Нольман из 4-го управления.

– По делу? А он вызывал тебя, дед?

– Нет, но я сам пришел к нему.

– Сюда сами по себе ходят редко. Так кто тебе надобен, дедуля?

– Старший майор Нольман.

– Погоди.

Сержант связался с 4-м управлением и сообщил о посетителе.

– Товарищ старший майор? Сержант Матвеев! К вам посетитель! Гражданин к вам проситься. Как фамилия? Дед, как твоя фамилия?

– Губарев Николай Петрович.

– Губарев Николай Петрович. Слушаю, товарищ старший майор! Выделю человека для сопровождения! Так точно!

Сержант положил трубку и громко позвал:

– Титаренко! Ефрейтор Титаренко!

– Здесь, Титаренко. Чего тебе?

– Не «чего тебе», а «здесь товарищ сержант»!

– Здесь, товарищ сержант. Ефрейтор Титаренко.

– Вот стоит гражданин. Проводи его до самого кабинета старшего майора Нольман в 4-ом управлении. Понял?

– Так точно! Идем дедуля.

Ефрейтор проводил Губарева до самых дверей кабинета, и там его уже ждал Иван Артурович Нольман.

– Николай Петрович? – Нольмана удивил этот визит.

– Я самый. Иван Артурович.

– А я гадаю, не послышалось ли? Никак не ждал вас у себя. Прошу вас.

Губарев вошел.

Нольман гадал, зачем это старик явился к нему в самое управление. Ведь Губарев был старым знакомым комиссара Максимова.

– Вы пришли в управление НКГБ, Николай Петрович?

– Никогда бы не пришел, но обстоятельства заставили.

– И вы пришли ко мне?

– К вам, товарищ Нольман. Я же у вас в кабинете.

– Это понятно, но что привело вас, Николай Петрович?

– Вы кажетесь мне человеком умным. А к моему молодому приятелю Максимову обратиться не могу.

– Он не кажется вам умным? – не удержался от шутки Нольман.

– Нет, – спокойно ответил старик. – Он слишком высокую должность занимает в вашем управлении. Может побояться услышать то, что я имею сказать.

– Прошу вас садиться, Николай Петрович.

– Благодарю.

– Я готов вас выслушать. Может, желаете чаю?

– Нет. Ничего не нужно. У меня важное дело касаемое вашего харьковского профессора.

– Пильчикова?

– Его самого, – ответил Губарев. – Я потом много думал, после нашего с вами разговора на квартире Максимова. Помните тот наш разговор?

– Как не помнить, Николай Петрович. Задали вы нам задачку тогда.

– Так я ныне вам ответ на неё и принес.

– Ответ? Это сильно сказано, Николай Петрович. Вы ничего не перепутали?

– Я еще в своем уме, молодой человек. Хоть и стар. Вам не нужно напоминать, кем я был при царе?

– Нет, Николай Петрович. У меня хорошая память. Вы вели дело о смерти Профессора Пильчикова.

– Не совсем дело о смерти. Но дело касаемое архива профессора Пильчикова. Сам-то профессор отдал богу душу в 1908 году. А я занимался делом по долгу службы в 1911 году.

– Но вы тогда сказали, Николай Петрович, что больше ничего не знаете по делу Пильчикова.

– И я сказал вам правду, Иван Артурович. Но неделю назад я, свершено случайно встретил на улицах Москвы старого знакомого.

– Вот как?

– Такого же старика как и я, товарищ Нольман. Я его едва узнал.

– Давно не виделись?

– Не то слово, Иван Артурович. Это такое «давно» что для вас целая вечность! Ныне это глубокий старик, вроде меня самого. Я видал его в последний раз в Петербурге году этак в 1916-ом или 1917-ом. И вот он в Москве.

– И что?

– А то, что он также служил в контрразведке русской армии, как и я. Был тогда в чине капитана. Я не стану называть вам его фамилии. Не хочу подставлять старика.

– Подставлять? Я не понял вас, Николай Петрович.

– А чего ту понимать, молодой человек? Старик-то живет по другим именем в РСФСР. Старую фамилию пришлось сменить. Это я, старый дурак, так и остался Губаревым. За то и отдал часть жизни местам не слишком приятным. А вот мой приятель оказался умнее.

– И вы пришли сообщить, что этот человек живет не под своим именем?

– Нет. За кого вы меня принимаете, Иван Артурович. Я не доносчик.

– Простите меня великодушно, Николай Петрович. Я вас неправильно понял. Но сюда иногда приходят именно за этим. Простите еще раз.

– Итак, я продолжу с вашего позволения. Этот мой старинный знакомый, кое-что знает про то, что вы ищете сейчас!

– Этот ваш старинный приятель знает что-то про Пильчикова?

– Не совсем про Пильчикова, но про его архив.

– Харьковский архив Пильчикова? И вы пришли с этим, Николай Петрович? Так я готов вас расцеловать за это!

– Не стоит. Я и так вам помогу. Значит, я приютил у себя старого знакомого. Живу-то я один. Чего человеку не помочь коли есть такая возможность? В Москве-то старику приходилось туго. Он ведь эвакуированный из Ленинграда. Успел уехать до того как немцы замкнули кольцо.

– И что же важного он вам сказал, Николай Петрович?

– Много чего. Нам старикам только и остается, что вспоминать прошлое. Это вы молодые живёте делом. А мы только воспоминаниями о деле. Так вот-с, вспомнил я о своем деле по агентам Рунсдорфа в Харькове в 1911 году! Про тех самых, которых тогда не поймал. Упомянул и про архив Пильчикова. А приятель мой и говорит мне, что де не было у профессора никакого личного архива. Каково?

– И что это значит? – спросил Нольман.

– Сказал мой приятель, что работы Пильчикова были опубликованы и никаких тайных разработок профессор не имел! И потому никакого тайного или секретного архива он не оставил! Это важно?

– Это весьма важно, Николай Петрович. Я даже не могу вам сказать как это важно! Но откуда ваш приятель это знает?

– А он сам был автором дезинформации про этот самый пресловутый архив.

– Сам?!

– Дело в том, что он, после того как профессор был убит австрийскими агентами, решил продолжить игру. И дабы заставить барона Рунсдорфа из Австро-Венгерского генштаба принять игру – придумал архив Пильчикова. Скажу вам больше, он со своими коллегами даже изготовили фальшивый архив!

– И чем все закончилось? – спросил Нольман.

– А ничем.

– Как же так?

– Это дело еще не закончилось, Иван Артурович. И закончить его предстоит вам!

– Пусть так, но я спрошу по-другому, чем закончилось дело у вашего приятеля?

Старик ответил:

– Сами знаете, что произошло в 1917 году, Иван Артурович. Управление контрразведки было распущено. Многие дела сгорели после февральского переворота. Ох, простите, Февральской революции. А затем Гражданская война. Затем революции в Германии и Австро-Венгрии. Всем было уже не до архива Пильчикова. Все про это позабыли.

– Оказалось не все.

– Верно, Иван Артурович. Старый барон Рунсдорф помер, а молодой нашел в папашиных бумагах упоминание про этот архив. И теперь в ваши руки я передал эту вот информацию. Немцы не знают что архив фальшивый. А вот вы теперь знаете.

– Но почему вы сказали это мне, а не Максимову?

– Я уже ответил, что Максимов занимает высокую должность, Иван Артурович. А я не хочу, чтобы у моего старого приятеля были неприятности в связи с этой информацией. По вашим законам он совершил подлог, ибо много лет живет под чужой фамилией.

– Вы не хотите, чтоб о нем упоминали?

– Нет. Ни о нём, ни обо мне.

– Но как мне объяснить наличие такой важной информации?

– Да как угодно! Хоть во сне приснилось.

– Во сне? – проговорил Нольман. – А можете вы мне назвать фамилию вашего приятеля?

– Я уже сказал вам, что нет, не могу.

– Но я ведь не спрашиваю его фамилию, под которой он живет сейчас. Николай Петрович. Я спросил вас о его старой фамилии. Той самой, которую он ставил после воинского звания капитан в 1911 году.