Таких махинаторов и прохвостов можно найти и в других печатных органах за океаном. Чего только стоит бывший гитлеровский служака Н. Чухнов, редактор монархического журнальчика «Знамя России», верный защитник и друг террористов, лжецов и политических проституток. Или бывший агент гестапо, провокатор К. Болдырев, сутулую старческую спину которого еще недавно можно было встретить в нью-йоркских барах и кафе, редакциях эмигрантских газет на различных антисоветских сборищах, где он, как правило, выступал с позиций ярых антикоммунистов. На совести этого идеолога «антикоммунизма-солидаризма» были сотни и сотни жертв. В штате Пенсильвания под фамилией Смирнов проживал бывший начальник полиции, каратель Никифор Лучанинов, заживо сжегший в сумской тюрьме более 500 человек. Таких примеров можно привести еще много. Сколько в городах Америки было митингов, участники которых требовали от правительства, и в первую очередь от министерства юстиции, чтобы выслали из США нацистских головорезов и передали их правосудию тех стран, где они совершали свои гнусные преступления. Однако эти ничтожества успевали ретироваться, и меч правосудия становился бессильным.
Правда, бывали случаи, когда прогрессивно настроенные организации вмешивались в дела бывших служителей гестапо, не давая им возможности проживать в той стране, куда они собирались приехать. Я хорошо помню, как австралийская общественность дала отпор бывшему начальнику полиции Латвии В. Янумсу, прямо виновному в массовых расстрелах заложников и мирного населения республики. Этот латвийский фюрер, приглашенный реакционными кругами Австралии, так и не был допущен на землю континента.
– Да мало ли всякой нечисти живет в мире, – говорил мне один из старых эмигрантов и руководителей «Русского центра» в Сан-Франциско П. Клыков. – Продают и Родину и себя. Но вы должны помнить, что основная масса эмигрантов несет в своих сердцах сыновью любовь к России. Это высокое чувство связывает их с Россией, не позволяет ни на минуту забыть родную землю, в которой вечным сном спят деды и прадеды. Да разве такое можно забыть?
К сожалению, оказывается, можно. И тут нет вины тех, кто не помнит или не знает Родины. Не раз приходилось мне встречаться с детьми и внуками соотечественников, родившимися за рубежом. Они почти не владеют родным языком и, как ни прискорбно, иногда утрачивают интерес к родине отцов и дедов. Разговор с ними наводил на мысль, что для такой молодежи становится навсегда потерянной родина их предков. Конечно, сказывается огромное влияние чужеземного быта, да и родителям бывает некогда следить за воспитанием детей – тревога за день завтрашний редко покидает эмигрантов, а борьба за кусок хлеба на чужбине выматывает все силы. Нередко отцы и матери теряли своих детей, не поспевая за молодыми на дорогах ассимиляции.
И все же связь с Родиной у многих тысяч людей, живущих от нее за сотни верст, за морями и океанами, остается неразрывной. Любые невзгоды, любой произвол властей не в состоянии уничтожить в них русскую душу, убить чувство национальной принадлежности к своему народу. Но, чтобы так было и впредь, нужно прежде всего хорошо владеть родным языком. Ведь не случайно выдающийся русский педагог К. Ушинский говорил: «В языке одухотворяется весь народ и вся его родина».
В Сан-Франциско я с грустью слышала, как наши соотечественники изъясняются по-русски примерно так: «Я не имею двоих зубов у нисшей челюсти». «Приезжай на ленч в половину после двенадцати». «Он высматривает прекрасно и вызывает в женском поле неотразимый эффект». «Закуска приготовлена во внимание русского вкуса». В одном из похоронных отчетов прочла: «Они выехали на кладбище, сопутствуемые нога в ногу ненастной погодой, но, поглощенные печальными чувствами, были равнодушны до дождя и до ветру».
В Париже я слушала на русском языке службу в церкви Сен-Клу. Хор слаженный, поют красиво, но все же истово молящиеся старушки на паперти говорят с большим акцентом.
…Да, русский, родной язык за рубежом стал скудеть, обедняясь все больше и больше. Я это чувствую не только во время общения с эмигрантами, но и читая их письма, которые постоянно получаю. Старшее поколение ошибок делает меньше, молодежь и люди среднего возраста не в ладу с лексикой, стилистикой, не говоря о синтаксисе и пунктуации. Я не филолог, однако вольное обращение с русским языком мне далеко не безразлично. Очевидно, изучение русского языка в иных странах не всегда отвечает тем требованиям, которые к нему предъявляются жизнью. Ведь ни для кого не секрет, что русский язык приобрел за рубежом в последнее время большое значение, он стал языком международных съездов и конференций, на нем паписаны важнейшие договоры и соглашения. И тем более обидно, когда прекрасный язык Пушкина и Толстого, Достоевского и Тургенева, Чехова и Горького, пользующийся заслуженной славой и признанием всего человечества, либо искажают, либо доводят до шаблона. «Русский язык, – писал А. Куприн, – в умелых руках и опытных устах – красив, певуч, выразителен, гибок, послушен, ловок и вместителен». Такого же мнения был и П. Мериме, считавший наш язык «богатейшим из всех европейских наречий».
Признаюсь, мне приятно слушать за рубежом красивую русскую речь из уст не только моих соотечественников, оказавшихся на чужбине, но и людей, специально выучивших этот язык. Таких я встречала не раз на разных меридианах. Например, бывший президент Финляндии Урхо Калева Кекконен (кстати, большой друг нашей страны) живо интересовался происхождением и значением старинных русских слов, еще бытующих в нашей речи. И когда в советском посольстве он на русском языке исполнил две народные песни (дуэтом с народным артистом РСФСР А. Розумом), я поняла, что изучал Кекконен русский язык не зря – президент очень верно уловил в лирической народной песне истинную национальность, открыв в ней кладезь русской словесности, поразившись и гаммой настроений – от безоглядного веселья до щемящей грусти.
По приглашению общества «Мир» я побывала на Днях Советского Союза в Исландии, беседовала со многими людьми, в том числе и с президентом страны госпожой Вигдис Финнбогадоттир. Глава государства, подчеркивая важность дальнейшего развития взаимных обменов между народами обеих стран в области искусства, признала в частной беседе, что русский язык стал интернациональным, языком межгосударственного общения. «В сознании Запада, – сказала Вигдис Финнбогадоттир, – русский язык становится действенным средством для всестороннего, углубленного понимания в области развития социалистических идей. Его распространенность велика, как и велик интерес к его изучению». Трудно представить себе в настоящее время какой-нибудь университет или колледж в Англии, США, Франции или Швеции, где бы не было кафедры русского языка и словесности и где бы эти кафедры не привлекали самые широкие массы учащейся молодежи, студенчества. Да и многие мои соотечественники, оказавшись на чужбине, создали свои клубы, общества, школы.
Вспоминаю пожилого врача, еще младенцем увезенного из Москвы в Париж. Как он старался говорить с особым московским, «мхатовским» выговором и как заставлял детей учить русский, добиваясь от них совершенного владения им. Там же, в Париже, я ощутила и громадную тягу к русским песням, романсам, доставляющим людям истинную радость. После концерта за кулисы приходили толпы народа – слушатели и зрители благодарили за песни: «Спасибо вам…»
В Англии, в Ливерпуле, зашел разговор с моими соотечественниками, также пришедшими за кулисы после концерта, о русской художественной литературе. Во время довольно длительной беседы я поняла, что большинство их интересуется произведениями не только русских классиков – А. Пушкина, Н. Гоголя, Ф. Достоевского, Л. Толстого, но и советских прозаиков и поэтов – В. Солоухина, К. Чуковского, Ю. Нагибина. Однако беда оказалась в том, что истинных мастеров перевода на островах оказалось очень и очень мало, а те невежды и халтурщики, которые «представляют» нашу литературу, не в состоянии сделать точный перевод и показать все богатство и мыслей автора, и самого русского языка. Помню, как в 1965 году в Балтиморе я зашла в книжный магазин и увидела «Евгения Онегина» в переводе Юджина Кэйдена. В предисловии к книге было сказано, что он работал над произведением Пушкина чуть ли не двадцать лет – гораздо больше, чем сам поэт, ибо каждая строка оригинала представляет громадные, иногда совершенно непреодолимые трудности. Уже на Родине пушкиноведы отмечали высокую добросовестность перевода. Но есть и другие примеры. Некий Ансельма Голло взялся переводить книгу стихов А. Вознесенского, которого я хорошо знаю и чьим творчеством интересуюсь. Перевод был такой неграмотный и невежественный, что вызвал не только мое возмущение, но даже гневные отклики в американской печати. Потом я слышала от вполне компетентных людей, что перевод стихов может быть превосходным, но все-таки перевести их точно невозможно: всегда что-нибудь утрачивается.
