Глубокий интерес вызывали и постановки классических произведений немецкой драматургии. В Лейпциге, Карл-Маркс-Штадте, Бранденбурге ставили «Принц Гамбургский» Клейста, «Коварство и любовь» Шиллера, «Эгмонт» Гете… Режиссер Петер Кунк пытался представить Эгмонта чуть ли не героем Сопротивления иноземным захватчикам, и это вызвало большой общественный резонанс, привело к ожесточенным спорам в печати.

Во время проведения традиционных Дней культуры СССР в ГДР, в которых с удовольствием принимала участие, я вдоволь налюбовалась архитектурными сооружениями и заново отстроенных городов, и тех, которые мало пострадали за годы войны.

Дрезден… Город-красавец, на четыре пятых превращенный войной в пепел. Теперь из руин восстали вновь многочисленные памятники архитектуры, поднялись ввысь кварталы новостроек. Я видела своими глазами, как восстанавливались Музей транспорта, Государственный театр, Католическая дворцовая церковь, картинная галерея старых мастеров, ратуша…

В Лейпциге, втором по величине городе ГДР, поразило обилие памятников старины. Среди них Старая ратуша и Старая биржа, церковь Николаикирхе и готический собор

Томаскирхе, жилые дома постройки XVI – XVIII веков. Много и современных зданий, радующих глаз полетом мысли и фантазии градостроителей.

– Это не город, а сонное царство, – в шутку напутствовали меня в Берлине мои немецкие друзья, когда я собралась в Шверин, один из немногих городов на территории ГДР, не пострадавших во время войны.

– Там любят поспать? – спросила я.

– Да нет, просто исторически сложилось мнение, что в тех краях, как отмечал еще Бисмарк, «все происходит на сто лет позже».

Действительно, когда существовали герцогства, эта географическая область на севере страны пребывала в глубоком сне, рост промышленности умышленно не стимулировался. До 1945 года крупные землевладельцы имели шестьдесят процентов земли и держали сельское хозяйство на таком уровне, который обеспечивал бы господствующим кругам власть и богатство. После окончания войны в Шверине упрочились демократические силы, налаживались специализация и кооперирование производства. Я побывала на местной фабрике кожаных изделий, где восемьдесят процентов – женщины, средний возраст которых 23 года. Обладающие солидной профессиональной подготовкой, работницы ежедневно изготавливают из искусственной кожи и текстиля несколько тысяч сумок двухсот образцов. Особое внимание здесь обращают на молодые семьи. У них есть все: и благоустроенные квартиры, н ясли, и детские сады. Для женщин после отпуска по беременности и уходу за ребенком специально оборудованы две поточные линии, называемые «конвейерами молодых мам». Особый режим работы, рассчитанный на женщин с маленькими детьми, встречался также и на других предприятиях.

Из местных достопримечательностей обращает на себя внимание старинный замок, расположенный на острове в самом центре озера. За долгие столетия – Шверипу исполнилось 825 лет – замок подвергался разрушению, и его постоянно реставрируют. Во время моего посещения города как раз работали художники и строители – 365 башен замка сохранить в первозданном виде непросто.

Понравился мне и музей, третий по величине в ГДР, прославившийся редчайшей коллекцией нидерландской живописи.

Остались в памяти также и судостроительные верфи

Ростока, и паутина железных дорог Магдебурга, и асимметрия построек старого Галле…

Восьмидесятые годы, как мне показалось, проходят под знаком успехов молодежи. Это подтвердили встречи с металлургами Эйзенхюттенштадта, строителями Берлина и студентами университета имени Гумбольдта, станкостроителями Карл-Маркс-Штадта и участниками творческих дискуссий на молодежных форумах… «Хочешь многого достичь, много знай, хочешь много знать, много читай». Этому девизу следуют тысячи и тысячи молодых жителей ГДР. 32 тысячи государственных библиотек в стране – подлинный кладезь знаний для молодежи. И подавляющее большинство их читателей – девять из десяти – молодые люди в возрасте до 25 лет. Молодежь организованна, развита, доброжелательна, умеет и любит работать. Трудится дружно, вдохновенно, что называется, с огоньком и задором юности. И понимает, что тесное сотрудничество наших стран, целеустремленное объединение усилий поможет успешно взять новые высокие рубежи.

В Париже

Неутомимый Бруно Кокатрикс, один из крупнейших импресарио Европы, кавалер ордена Почетного легиона, хозяин театра «Олимпия», решил преподнести парижанам сюрприз – гастроли первой советской эстрадной труппы. Это было в начале 60-х годов. «Русские сезоны» в Париже до той поры связывались с именем Дягилева, Павловой, Нижинского, затем наших замечательных музыкантов, артистов балета, танцоров ансамбля Моисеева, «Березки»… И вдруг в той самой «Олимпии», где пели Эдит Пиаф и Шарль Азнавур, Шейла Боссе и Шарль Трене, где само участие в концерте является для любого артиста путевкой в большое искусство, – советский мюзик-холл! Не все верили в наш успех: мол, взялись пе за свое дело, мюзик-холл – искусство западное, а вы в этом деле новички и т. д. Буржуазные газеты откровенно иронизировали над нами, и, предвещая неизбежный провал гастролей, едко называли нашу труппу «мужик-холл». Что ж, будь что будет – поехали на репетицию в знаменитый зал, расположенный на Больших бульварах недалеко от Гранд-Опера. Я была несколько разочарована: снаружи «Олимпия» выглядела обшарпанной, а внутри напоминала гигантский сарай. Сказала об этом Кокатриксу.

– Ну знаете, сударыня, – ответил он мне, – вы очень придирчивы. Подумайте сами, зачем мне тратить деньги на обивку кресел? Украшают не они – люди. Когда увидите до отказа заполненный зал, вы поймете, что о лучшем окружении мечтать нельзя. «Олимпия» только тогда, как вы говорите, напоминает сарай, когда она пуста. С публикой же получается естественная драпировка. А какая превосходная акустика, сцена.

В последнем Бруно оказался прав – и сцена оборудована новейшими средствами звуко- и светотехники, и акустика действительно великолепна.

Технический персонал встретил нас настороженно, ритм репетиции был чрезвычайно напряженный. Каждый номер выверялся едва ли не по хронометру.

В общем, волнений было немало. Но мы видели одно: несмотря па скептические пророчества, интерес к нам – небывалый. И далекий, к счастью, от того буйства зрителей, о котором вскоре написали газеты. Когда на следующий день после первого нашего свободного от выступлений вечера мы пришли в «Олимпию», нас поразил вид зрительного зала: стекла перебиты, стулья сломаны, пол в каких-то трещинах…

– Что здесь произошло? – спросила я у рабочего из ремонтной бригады.

– Литтл Ричард выступал.

Появление в «Олимпии» американского «короля» рок-н-ролла было встречено молодежью, заполнившей зал, исступленным топотом и свистом. А когда «король» в порыве экстаза сорвал с себя рубашку и бросил ее в зал, к ней устремились сотни юнцов и девиц. Началось побоище. В ход пошли стулья. Толпа бросилась на сцену. Подоспевшие полицейские едва справились с разбушевавшейся публикой. В итоге – много раненых и погром в театре.

– К счастью, – сказал Кокатрикс, – такое случается нечасто.

Первые наши концерты… Кто бы мог подумать, что с самого начала будут бисировать многие номера программы. Аплодисменты, скандирования, корзины цветов. Признаться, не ожидали такого приема. По-настоящему поверили в успех, когда за кулисы пришел всемирно известный мим Марсель Марсо. Под впечатлением увиденного он написал статью о советском мюзик-холле: «Это посланцы России – страны высокой культуры, высокого интеллекта, страны настоящего и будущего…»

Он приходил к нам еще раз – слушал песни, с похвалой отзывался о наших балеринах и солистах. «Когда зрители идут на ваши представления, – говорил артист, – они не думают о программе. Они приходят, чтобы немного побыть в России…»

Марсель Марсо сказал, что нигде не слышал таких голосов, как в России, и сделал мне комплимент: «Эдит Пиаф пела душой. Не буду сравнивать ваши голоса… по в вашей душе много отзвуков Пиаф…»